Читаем Империи песка полностью

– Криками? Разве это были крики? Я думал, это была французская поэзия, – ответил Тахер, которого ахаггарские туареги считали талантливым поэтом. – Наверное, Мусса хотел усыпить их своими стихами. Прекрасная затея, только боюсь, они бы от этого умерли.

– Ты прав, Тахер, его слова лучше яда. Сильная отрава. Это ведь так здорово – быстро помереть, чтобы больше не страдать от французской поэзии.

– Мусса, прочти нам еще раз свое стихотворение, – умоляющим тоном произнес Тахер. – Пожалуйста. Я про то, где руки у тебя гнутся, как пальмы на ветру, а рот бурлит, словно кишечник при поносе.

Тахер стал подражать крикам Муссы, размахивая руками и хохоча так неистово, что чуть не свалился с верблюда.

Мусса выслушал их шутки, ничуть не обидевшись. Ему задним числом было стыдно, что вчера он сомневался в помощи соплеменников. Однако, будь с ними Махди, результат оказался бы иным. Должно быть, Махди, расставшись вчера с Муссой, примкнул к другому отряду охотников.

– Эуалла, Тахер! Спасибо вам всем за помощь. Я вам так благодарен, что больше не раскрою рта и остальные стихи приберегу до тех пор, пока мы не вернемся в лагерь.

Туареги пустились в погоню за страусами, и через три часа кожа, мясо и драгоценные перья птиц уже были готовы для перевозки в лагерь. Богатая добыча значительно повысила настроение Муссы, и вчерашняя история с верблюдом уже не казалась столь трагичной. Он искупил свою вину.

В живых остался всего один птенец, которого Мусса загнал в угол, но не решился убить. Он уже был готов ударить страусенка дубиной, но перед этим заглянул в большие, подвижные, бархатные глаза. В них было столько одиночества и невинности, что Мусса опустил дубину и после многочисленных уговоров и прочих ухищрений сумел надеть на птенца веревочный ошейник. Это дало повод для новых шуток. Соплеменники прозвали его амадан, что в переводе означало «хранитель животных». Все знали, что это самая большая слабость Муссы. Туареги любили своих собак, однако любовь Муссы к животным простиралась гораздо дальше. Он даже успел полюбить коз, которых в первые годы здешней жизни ему поручали пасти. Туареги не помнили, чтобы, кроме него, кто-то когда-то любил коз, поскольку эти своенравные создания не вызывали любви.

– Чтобы их любить, Мусса должен любить их по-всякому, – пошутил кто-то.

Смысла шутки Мусса не понял. Ему было все равно.

Когда в этот день караван покидал узкую долину, пускаясь в обратный путь, в лагерь ехали восемь усталых мужчин, шли семнадцать верблюдов, нагруженных кожей, перьями и мясом, а замыкал процессию годовалый страусенок, вышагивавший с веревочным ошейником.

Разгоряченный событиями и уставший после охоты, Мусса на обратном пути решил заглянуть на свою гельту. Это было его любимым местом на Ахаггарском плато: глубокий естественный водоем в укромном уголке среди скал. Тахер обещал не сворачивать страусенку шею. Мусса передал ему веревку, а сам на одолженном верблюде отправился к гельте. Он ехал по каменистой местности, пока та оставалась проходимой для мехари. Там он стреножил животное и остаток пути проделал пешком, спускаясь по тропинке, невидимой для того, кто не знал о ее существовании. Еще шаг, и перед ним вдруг открылась глубокая синева, сверкающая на солнце. Эта гельта оставалась полноводной зимой и летом, не исчезая даже в засуху. Водоем питался от подземного источника, посылавшего на поверхность ленивую вереницу пузырьков. Пучки травы, недосягаемой для животных, цеплялись за камни. С двух сторон гельту обступали массивные скалы. В одной над самой водой находилась пещера естественного происхождения, а другая имела уступ, круто спускающийся к воде. Остальной берег был песчаным. Мусса часто видел там отпечатки копыт. На рассвете и закате животные приходили сюда на водопой: дикие берберийские овцы и небольшие стада коз, которых пригоняли пастухи. На клочке плодородной вулканической почвы рос одинокий олеандр с огненно-розовыми цветками, очень ядовитыми и имевшими сладковатый запах. Вокруг гельты хватало тенистых уголков, где Мусса скрывался от изнурительного зноя, и каменных выступов, куда он приходил холодным зимним утром погреться на теплом солнышке. Скалы полностью защищали водоем от ветров, а здешняя тишина была такой же совершенной, как синее небо.

Мусса приходил сюда один. Суеверные соплеменники побаивались злых духов, живших в воде, однако Мусса считал, что туареги просто боялись утонуть. Они со страхом и изумлением смотрели, как он плавает, уверенные, что, нырнув, он уже не вынырнет, а если и вынырнет, то непременно с дженумом на спине.