Читаем Иди за рекой полностью

Лотерея призыва впервые за несколько месяцев объединила нас всех четверых. Мальчикам летом исполнилось по двадцать. Они вместе с несколькими друзьями снимали квартиру на другом конце города и про дом вспоминали редко. Вялая попытка Макса поступить в университет обернулась работой в фирме, торгующей автомобильной резиной, и позором для Пола. А Лукас еще в старших классах начал учиться на электрика. Ни у того, ни у другого не было ни плоскостопия, ни дальтонизма, ни шумов в сердце, ни аллергий. Если их день рождения выпадет в лотерее, они отправятся во Вьетнам.

Все взгляды были прикованы к телевизору. Пол стоически сидел в своем кресле. Макс лежал на диване и поглощал картофельные чипсы, будто по телевизору транслируют футбольный матч. Лукас сидел на полу, как приклеенный. Я ходила из угла в угол.

На экране политики в толстых черных очках и тонких черных галстуках стояли перед американским флагом и торжественно пожимали друг другу руки. Голубые пластмассовые капсулы со скрученными бумажками, на которых были написаны даты, лежали в сверкающей стеклянной емкости. Образцовые молодые люди в отутюженных белых рубашках – фальшивый символ согласия молодежи со стариковской войной – выбирали и открывали капсулы. 14 сентября, 24 апреля, 30 декабря, 14 февраля. Каждую дату зачитывали вслух и приклеивали на доску с номерами – и каждая была для меня как удар в живот. Каждая обрекала на смерть не моих мальчиков, но чьих‐нибудь еще. А список все не кончался. 18 октября, 6 сентября, 26 октября, 7 сентября.

22 ноября, 6 декабря, 31 августа. 31 августа. 31 августа. Кровь застучала в ушах. Других номеров я уже не слышала. 31 августа. Дата, когда я впервые стала матерью. Дата ежегодных праздников на заднем дворе в компании маленьких смешных дикарей. Дата, которую я молила свернуться бумажным слизнем в последней капсуле на самом дне этой ужасной стеклянной банки.

Макс с радостным криком подпрыгнул. Пол нахмурился и ничего не сказал. Лукас оглянулся с паникой во взгляде, отыскал мои глаза, и я беспомощно на него посмотрела. Мы оба знали, что он не из тех мальчишек, кто рожден для войны.

Позже в тот вечер я сидела одна на диване, пила красное вино и заранее оплакивала своих сыновей. Вьетнам был смертным приговором: даже если он не лишит их жизни, то уж невинности – точно. Я знала, что Макс, хоть и петушился напоказ, был напуган не меньше Лукаса. Я налила себе еще бокал и выпила в знак скорби за каждого ребенка, которого уже убило, искалечило и переломало, за каждую сожженную вьетнамскую деревню. В знак траура по матерям.