Читаем Ящик Пандоры полностью

Учились они и вправду вместе. Даже в одной группе. И сидели в аудитории за соседними столами. И обитали в студенческом общежитии на одном этаже. Только вот не замечали друг друга почти целых два года, до конца второго курса, пока их группа не собралась на экскурсию в Звенигород.

Владимир вышел тогда в тамбур покурить. Докурив сигарету, Ткаченко открыл переходную дверь, чтоб выбросить окурок. Когда он повернулся, хлопнув дверью, в тамбуре стояла Алиса.

— Сейчас будет станция Малые Вяземы… Потом Голицыно, — сказала она. — В этих местах сохранилось поместье Бориса Годунова. В нем останавливалась Марина Мнишек по дороге в Москву. А на здешнем кладбище похоронен брат Александра Сергеевича Пушкина… В имении князей Голицыных — краеведческий музей. Памятные, заповедные места.

— Ты уже была здесь? — спросил Ткаченко у Алисы.

— Нет еще, — ответила она. — Только очень хочу побывать.

Алиса пристально посмотрела Владимиру в глаза, нечто магнетическое было в ее взгляде. Он и сейчас помнит, как охватило его тогда необъяснимое чувство, в котором были и приподнятость духа, и волнующий, сладкий ужас, желание раствориться или спрятаться, чувство, смешанное со стремлением пойти навстречу той, кто смотрит сейчас так настойчиво, строго и нежно.

— Сойдем сейчас на станции, — сказала Алиса тоном, не допускающим никаких возражений.

— А как же ребята? — робко заикнулся Володя.

— Ну их, — махнула Алиса. — Они и не заметят, что нас нет с ними.

Раскрылись с шипением двери, и двое молодых людей ступили на перрон станции, как на палубу таинственного корабля.

Они плыли на нем целый год.

— Алиса Петровна в библиотеке, — послышался в телефонной трубке голос вахтенного штурмана, — но я не могу вас переключить на нее… Что передать?

— Попросите Алису Петровну позвонить по городскому телефону, — сказал Владимир и продиктовал номер.

Алиса согласилась встретиться с ним у оперного театра. Молодая женщина не спрашивала зачем, по какому поводу он ее вызывает, согласилась она как-то обыденно и просто, будто не было и тех шести лет, пролетевших с той последней их встречи, когда Владимир увидел Алису неподалеку от Центрального дома журналистов, когда она, припарковав синий «понтиак» на Суворовском бульваре, столкнулась с Ткаченко на углу, направляясь на прием в японское посольство.

Теперь это была вовсе другая женщина. Когда-то Володя с радостным душевным трепетом ждал от нее все новых и новых указаний, наставлений, просьб и, чего там скрывать, капризов. Теперь, он ощущал это, Алиса готова была повиноваться любому его слову. И это не было стремлением приноровиться к сильной мужской руке, это стало как бы новой сутью Алисы, которая собственно говоря, и является истинной сутью женщины, а все остальное — от лукавого…

— So shall thou feed on Death, that feeds on men, did Death once dead there’s no more dying then, — произнес вдруг Ткаченко заключительные строки сто сорок шестого сонета Шекспира.

Алиса удивленно посмотрела на него.

— Почему ты вспомнил именно это? — спросила она. — «Над смертью властвуй в жизни быстротечной, и смерть умрет, а ты пребудешь вечно».

— Э, нет, — запротестовал Владимир, — на такой перевод я не согласен. Тут недавно купил я в букинистическом томик стихов Владимира Бенедиктова. Они вышли в 1884 году, в Петербурге. Там были и переводы, или подражания, как называет их поэт, сонетов Шекспира.

— Я слышала о переводе Бенедиктова, только не помню этих строк, — отозвалась Алиса.

— «Сам смерть ты объедай — ту смерть, что ест людей, перемоги ее, чтоб не достаться ей», — сказал Ткаченко.

— А что? Совсем неплохо… Тринадцатую строку он перевел просто великолепно, почти дословно. И передал присущий многим сонетам Шекспира «шокинг». Довольно выразительно и метко передал… А вот воссоздать метафористическую тонкость четырнадцатой строки поэту не удалось. Решение у него несколько лобовое.

— Может быть, — согласился Владимир и рассмеялся.

— Чему это ты? — спросила Алиса.

— Я посмотрел на наш стол и подумал, что тут годится и такой вот перевод шекспировских строк: «Отказывая в пище телу, которое является добычей смерти, ты преодолеешь смерть».

— Так это же чистой воды подстрочник, Володя…

— Верно. А теперь вспомни перевод, который ты привела. Какой разный смысл заключен в словах настоящего Шекспира и того, кто так бездарно его исправил…

— Но позволь…

Словом, все было как в старые добрые студенческие времена. Стихи Бернса и Браунинга, Кольриджа и Китса, творчество Свифта и Теккерея. Споры, разногласия, цитирование английской классики, попытки проникнуть в лингвистические тайны чужого языка, сличение его идиом с загадочными поворотами языка родного…