ЯЩИК ПАНДОРЫ

ЦРУ против КГБ

I

Долгие годы он ждал резкого стука в дверь.

Потом, когда Зюзюк сменил вовсе неплохой домишко в Павловской Слободе на трехкомнатную квартиру в большом портовом городе, ему показалось, что здесь легче затеряться в бетонных громадах жилых новостроек. Тогда он и завел модный музыкальный звонок в прихожей, в которой мимо вешалки-шкафа рядами шли полки с книгами, их собирала дочь-библиотекарь. Только и в этом современном убежище, так не похожем на прежние его берлоги, Иван Егорович все равно не обрел покой. С неослабевающим напряжением, забываясь лишь на мгновенье наяву да проваливаясь в тяжелое забытье ночью, изо дня в день и в праздники, и в будни ждал Зюзюк резкого стука в дверь.

Постепенно Иван Егорович сжился с вечным страхом, привык к нему, как привыкает калека к увечью, не забывая о нем, но и не позволяя чувствам проникать за установившиеся годами пределы. Разумеется, Зюзюк всегда помнил о подстерегающей его опасности. Этот стук стал символом всего, что несло ему смертельную беду.

Настороженность и собранность всегда отличали натуру Ивана Егоровича. Никогда не позволял он себе распускаться, даже в те редкие случаи, когда напивался, что называется в стельку. Пил он в полном одиночестве, запершись в большой комнате квартиры, которую называл «студией»: в молодости Иван Егорович учился в художественной школе.

Выпивал он и с друзьями, точнее сказать, с товарищами по работе, которую не оставлял, хотя вот уже два года как вышел на пенсию. Но в компании употреблял весьма умеренно, скорее по осуждаемой теперь традиции, которая требовала «раздавить пузырек» и в канун праздника, и в день получки, и при оформлении нового заказа.

Трудился Иван Егорович в мастерских Худфонда: исполнял в материале замыслы художников-монументалистов, реализовывал то доброе, что заложили в него родители, его отец — приличный портретист, и мать — актриса местного театра. Правда, художником Иван Егорович не стал, разные обстоятельства помешали, но делу этому учился, и монументалисты старались заполучить Ивана Егоровича к себе на подряд.

О других же его способностях — попадать из парабеллума с пятидесяти шагов человеку в глаз или аккуратно, ловко выламывать золотые зубы из челюсти жертвы — не подозревал никто…

День сегодня был воскресным.

Людмила Ивановна, миловидная, но — увы! — одинокая женщина, тридцати лет, сидела перед цветным телевизором японской фирмы «Сони» в светелке, так называл ее комнату отец, который любовь к дочери маскировал небрежно-ироническим отношением. На экране шла передача «В мире животных», одна из любимых передач Людмилы Ивановны, которая самозабвенно обожала братьев наших меньших. Она бы и в доме их развела, но боялась рассердить отца, который никогда не позволял ни ей, ни покойной маме завести хотя бы котенка… Ивану Егоровичу всегда казалось, что лишнее живое существо в его доме — лишние глаза и уши. Он подсмеивался над собой, считал такие сомнения маниакально-депрессивным бредом, но порою всерьез размышлял: а почему бы органам государственной безопасности не привлечь домашних животных к наблюдению за подобными ему? Или, скажем, не наделать роботов-собак и роботов-кошек…

Вчера Иван Егорович ездил за город. Он добрался на трамвае до Шестнадцатой линии, отсюда начинались поля пригородного совхоза, и на обочине нарвал букет ярко-голубых васильков. Вернулся усталым, за кисти браться не хотелось. Иван Егорович налил в вазу воды, поставил в нее цветы и отложил работу на воскресенье.

За утро он успел сделать предварительный рисунок на холсте углем, потом записал фон и вышитое крестиком белое полотенце, брошенное на край стола, оно должно было уравновешивать в композиции вазу с васильками. Затем Иван Егорович обозначил щедрыми мазками вазу и, чтобы сменить напряжение в пальцах, отложил крупную кисть, тщательно выбрал тоненькую, долго смешивал краски, чтобы найти васильковый колер, наконец, взял краску кистью и, точно прицелившись, коснулся ею холста.

И тут в прихожей возник мелодичный звонок.

На экране телевизора разворачивалась привольная жизнь обезьян-бабуинов. Младшие братья скакали по веткам, лакомились бананами, устраивали налеты на поля аборигенов, ссорились друг с другом, нянчили детенышей и, наивно полагая, что их никто не видит, занимались любовью.

«Почему я не обезьяна? — с грустной усмешкой подумала Людмила Ивановна. — Авось бы и меня сосватал какой-нибудь шимпанзе…»

Людмила Ивановна работала в областной библиотеке, в коллективе которой не было ни одного мужчины. Возраста она достигла критического, предложений никто не делал, а вот завести внебрачного ребенка, как сделали две ее подруги, Людмила Ивановна не решалась…

Услышав звонок, Людмила Ивановна досадливо поморщилась: это пожаловал, наверно, сосед снизу, сантехник дядя Ваня, который обожал разговоры об искусстве. Дядя Ваня был частым гостем отца. Как ни странно, Иван Егорович привечал его, хотя и не отличался особым гостеприимством.

Она поднялась и пошла открывать дверь.