Читаем Ящик Пандоры полностью

— Польза от вас великая, Сидор Матвеевич, дорогой товарищ Горовец! Позвольте, я буду называть вас нынешним именем… Опыта у вас — дай бог каждому! Сорок лет успешно прятаться от КГБ — это надо уметь. Не будь вы секретным агентом Третьего рейха — самое место вам в книге рекордов Гиннеса.

Ольшанский скромно улыбнулся.

— Не моя заслуга. Просто меня хорошо законспирировали, — сказал он.

— Но дело сейчас не в этом, — остановил его Биг Джон. — Вы сами заслужили законный отдых, правда, не сделав ничего из того, чему учил вас шеф Легоньковского управления службы безопасности гауптштурмфюрер СС Гельмут Вальдорф.

— Вы знаете и о нем? — испуганно округлил глаза Ольшанский.

— Мы знаем все, что хотим узнать, — значительно произнес Биг Джон. — А с вашим шефом я сравнительно недавно пил виски. Но к делу… Вы лично нам не нужны, Сидор Артемьевич. Доживайте отпущенное вам богом время спокойно… Нам необходим ваш сын!

Ольшанский вскочил, опрокинув стул.

— Нет, — прошептал он и схватился за сердце. — Нет… Только не это!

— Именно это, — возразил Биг Джон. — И вы хорошо знаете, бывший нацистский агент, что другого выхода у вас нет. Таковы неумолимые законы разведки.

— Мерзавцы! — громко произнес вдруг Ольшанский-Горовец. — Мнят они, у печки сидя, что знают все, чем занят Капитолий: кто в гору там пошел, кто процветает, кто пал, кто с кем в союз вступил, кто в брак. Они лишь тех, кто им по нраву любят, а чуть кто им не люб — смешают с грязью.

— О чем это вы? — с любопытством глядя на декламировавшего старика, спросил Биг Джон.

— Так, — ответил «Лось». — Это я из Шекспира. Трагедия «Кориолан»…

Он кивнул на лежавшую на подоконнике книгу.

— Шекспир — это хорошо, — согласился Биг Джон. — Но давайте вернемся к нашим баранам.

— Первый баран — это я, — горько усмехнулся Ольшанский. — Надо было еще тогда пойти в НКВД с повинной. Теперь, увы, поздно… И вы сказали абсолютно точно: выхода у меня нет. Только зачем вам мой сын? Он ведь ничего не знает. И не станет с вами работать.

— И замечательно! — воскликнул Биг Джон. — Со своей стороны мы сделаем все, чтобы ни ваши родные, ни органы государственной безопасности ничего не узнали о вашем, мягко говоря, сомнительном прошлом. Мне попросту нужен выход на сына. Это последнее задание для вас…

Ольшанский — «Лось» вздохнул и опустил голову.

— Учтите, Сидор Матвеевич: мы куда богаче и щедрее нацистов, — продолжал Биг Джон. — Вам и вашему сыну заплатят большие деньги. Кроме того, организуем переброску на Запад и его семьи, и вашей. С хорошими деньгами вы заживете у нас по-настоящему. Сможете купить престижный особняк, до которого далеко этой сараюшке.

— Оставьте ваши байки, молодой человек, — резко оборвал его Ольшанский, лицо его затвердело, он жестко глянул на Биг Джона. — Не вешайте мне на уши лапшу… Да, я сорок лет прятался от чекистов и за эти долгие годы научился размышлять. Сорок лет дрожать и думать — неплохая школа. У вас такого опыта нет. Подобные сказки хороши для юных недоумков. А мне-то хорошо известно, что в жестоком мире разведки достаточно увязнуть в этих сетях один раз… Потом вы сами презираете тех, кого завербовали, но… Впрочем, зачем я вам все это рассказываю? Мне не нужны ваши деньги, но я сейчас в ловушке, вы держите меня за горло. И чтобы не узнали об Ольшанском — «Лосе», чтоб не проклял деда мой внук Гера… Принимаю ваше предложение. Дайте мне подумать до завтра…

— Могу вам дать только час. Через час — ну, скажем, полтора — я звоню вам и назначаю время новой встречи.

— Согласен, — сказал Ольшанский. — Буду ждать вашего звонка. Идите до калитки один… Не надо, чтоб соседи видели нас вместе.

— Старая добрая школа конспирации, — усмехнулся гость и, не прощаясь, вышел.

Через двадцать минут вернулся с моря двенадцатилетний Герман Горовец. Дед накормил его и сказал, что звонил из Дижура отец. Бабушка заболела, мама собирается в срочную командировку, отец занят на работе, надо Герману вернуться на пару дней домой. Он, дедушка, тоже приедет, но к вечеру.

— Вместе бы, деда, — сказал Герман, допивая холодный, принесенный из погреба, компот.

— Не могу, милый Герман, — с сожалением ответил Сидор Матвеевич. — Тут товарищ один скоро придет… Так я ему долг должен отдать. А ты собирайся — электричка через двадцать пять минут. Прихвати корзинку с клубникой, с утра для твоих сестренок приготовил.

— Хорошо, дедушка, — сказал Герман.

Он был послушным внуком.

Проводив Германа-младшего, человек, которого тоже когда-то называли этим именем, достал бумагу и сел с нею к столу.

Он хотел написать сыну, объяснить, как все случилось сорок лет назад, попросить прощения, но слова не рождались, и лист бумаги оставался чистым. Да и какие слова могли оправдать его давнишнее преступление?

Наконец, он вывел: «Дорогой сынок! Саша…» И все. Ольшанский не нашел сил написать всю правду о себе.