Читаем Homo ludens полностью

В парткоме Союза писателей создается комиссия по расследованию бесславной деятельности Эльсберга. Во главе ее становится журналист с военным и международным уклоном Юрий Михайлович Корольков. Я его знал, мне он нравился, за дело он взялся серьезно и энергично. Но – тут вспоминается уже не пушкинская, а лермонтовская цитата:

Лермонтовская, но совсем не в лермонтовском смысле.

Юрий мне рассказывал, как все произошло, у нас были приятельские отношения.

Эльсбергу предъявили обвинение в том, что он работал для органов (как их еще называют, внутренней секреции). Он и не думал отказываться:

– Да, работал. В 1937 году в Москве было арестовано, скажем, миллион человек. По тогдашним правилам на каждого сажаемого полагалось иметь пять доносов. Значит, примерно пять миллионов человек участвовали в доносительстве. Почему же вы из них выбираете одного меня?

Эльсберг недаром был Вотреном своего дела.

– Хорошо, – продолжал он, – допустим, вы на моем примере хотите показать недостойность стукачества. Я согласен быть вашим «наглядным пособием». Так давайте устроим открытый показательный процесс. Но предупреждаю: я, давая показания, скажу все, что я знаю.

Писательские парткомовцы доложили об этом московскому городскому комитету партии. Как быть? Там им сказали:

– Оставьте его в покое.

Вотрен оказался неуязвим.

Еще в начале перестроечных лет Владимир Войнович сказал:

– Перестройка – это борьба советского народа против коммунистической партии под руководством коммунистической партии.

Это изречение часто напоминает о себе все последнее десятилетие. Да и рассказанная история, как пытались судить Эльсберга в оттепельный год, имеет сюда прямое отношение.

Большевики – великие мастера разжигать «ярость масс» и тут же ее тушить. Здесь ставлю точку, чтобы не увязнуть в большой политике.

Перейду к третьей, пожалуй самой величественной фигуре среди гуманитариев – мастеров «стука».

Николай Васильевич Лесючевский… В 1952 году мы в «Литгазете» готовимся к столетнему гоголевскому юбилею. Создан специальный правительственный комитет: Лесючевский – секретарь. Звонишь туда, а тебе отвечают:

– Сейчас соединим с Николаем Васильевичем.

И все так торжественно, будто речь идет о Николае Васильевиче Гоголе, а не Лесючевском.

Его избрали председателем Бюро секции критики и литературоведения. Вошли: З. С. Кедрина – она еще не знает, что ей предстоит спустя годы выступать общественным обвинителем на процессе Синявского и Даниэля, но судя по ее речам и статьям, уже начала догадываться об этом; Е. Ф. Книпович – в своей поэме «ЦДЛиада» (еще раз прошу прощения за самоцитирование) я писал:

Когда я читал поэму Корнею Ивановичу Чуковскому, он воскликнул:

– Как блоковед свидетельствую: рук «ея» касался, ног – нет!

Секретарем нашего бюро был Андрей Турков, тогда еще совсем молодой критик. Он должен был вести протоколы, записывать решения и т. д. Происходило это так: Лесючевский громко и увлеченно диктовал (он вообще любил диктовать), а Турков фиксировал. Зная всю дальнейшую литературную деятельность Андрея Михайловича – ясную и безупречную, – можно не сомневаться, с каким чувством записывал он протокольную галиматью Лесючевского.

Часто повторяют шутку Михаила Светлова, сказанную уж и не помню о ком: «От него удивительно пахнет президиумом». Н. В. Лесючевский насквозь пропах президиумом, от него просто разило обрядом избраний и переизбраний, докладов и содокладов, решений и протоколов, а главное – многочасового сидения, точнее даже восседания в президиуме – молчаливого, безнадежно скучного и – втайне – такого счастливого для «седоков».

Как-то я его встретил в гардеробе. Раздеваясь, он широко разводил руками, хлопал своими почти брежневскими седыми бровями, жмурился и блаженно говорил:

– Вот иду на пятое заседание… Когда писать?

Год за годом протекала его величавая и хлопотливая бездеятельность. Ему исполняется 60 лет. Как это заведено, выносится решение провести его творческий вечер и выставить на стенде его труды. Однако тут же выясняется, что у этого труженика нет трудов. Тогда сотрудница Центрального дома литераторов, проводившая его юбилейный вечер, звонит ему и дипломатично спрашивает:

– Какие свои труды вы хотели бы видеть на стенде?

После глубокой, задумчивой паузы юбиляр изрекает:

– Товарищи, а не будет ли это нескромным?