Читаем Homo ludens полностью

Стало ясно, что Ермилов – один из армии тех, кто «сообщает куда следует». Могут сказать: достойно ли так отзываться о человеке, которого нет в живых? Само собой, напрашивается древнее изречение: о мертвых – либо хорошо, либо ничего. – De mortius aut bene aut nihil.

Согласен. Только вот в российских, тем более – в советских условиях это самое «aut bene aut nihil» я бы переделал так: о мертвых – аут бене аут КГБене.

Если страна должна знать своих героев, хорошо бы ей не забывать и своих стукачей.

Чехов как-то сказал: в литературе он перепробовал все жанры, кроме доносов, – что в корне отличает его от чеховеда, о котором идет речь.

Когда я услышал задушевно произнесенное слово «документик», Ермилов со всей своей колоритностью, многогранностью, парадоксальным обаянием и т. д. вдруг поплыл куда-то вдаль и осталось одно только это словечко.

Спустя сколько-то лет Аркадий Белинков, талантливый литературовед, вернувшийся из тюрьмы, пришел ко мне домой. Подробно рассказывал мне о злоключениях своего заключения и столь же обстоятельно – как был отправлен за решетку по документику того же автора.

Выше я говорил о том, как был низвержен Ермилов – главный редактор «Литературной газеты». Но карьера его не пострадала – ведь он из касты непотопляемых, только не миноносцев, а просто доносцев.

Снова встретились мы в Институте мировой литературы имени Горького, куда я перешел в 1954 году из «Литературной газеты», а он поступил как маститый и ничуть не менее, чем раньше, официозный ученый. Опять вспоминается:…а с него как с гуся вода!

Наш разговор был недолгий. Речь зашла об Эльсберге, тоже маститом научном сотруднике ИМЛИ, работавшем в жанре «документиков».

– Он стукач, – сказал я с наигранным простодушием.

Надо было видеть лицо Ермилова. Он пробормотал:

– Давайте отойдем в сторонку, чтобы нас никто не слышал. Да, я знаю о нем, но ведь надо же учитывать те обстоятельства, надо понять…

Никогда я не видел его таким растерянным. Это был златоуст, вдруг потерявший дар речи. Отношения наши распались сами собой. Все, что в нем было для меня завлекательным, потеряло силу. Его отключили от меня, как лампочку.

Самое время сказать теперь и о коллеге Ермилова – Я.Е. Эльсберге.

Читатель вправе заметить, что сюжет моего повествования движется довольно извилистым путем. Что поделаешь? Вспоминать в строго логическом порядке не удается. Так что уж – плыви, мой челн, по воле волн. Сейчас меня прибило к берегу страны, где все идет по формуле: переход количества в стукачество.

Итак, Эльсберг, Яков Ефимович. В Краткой литературной энциклопедии указаны его псевдонимы. Как будто речь идет о каком-то оборотне: «Шапирштейн-Лерс Я. Е.», «Лерс Я.», «Эльсберг Ж.». Издатели КЛЭ, мои добрые знакомые Владимир Александрович Жданов, Абрам Александрович Белкин, Ирина Александровна Питляр, не только сообщили необходимые биобиблиографические сведения о нем, но и подписали заметку (не знаю, кто из них это придумал) многозначительным псевдонимом – Г. П. Уткин. Три первые заглавные буквы довольно прозрачно намекают на то, чем занимался этот литературовед в свободное от литературной науки время.

В «Литгазете» я имел дело с ним как с автором. Писал он безлико, сугубо правильно, чем, впрочем, не так уж выделялся на общем ортодоксальном фоне. Я не застал той поры, когда он, Шапирштейн-Лерс, был критиком, рапповцем, сотрудником мрачного журнала «На литературном посту». Мы познакомились, когда он был уже не критиком, а солидным литературоведом, специалистом по Герцену.

Наивно, конечно, было бы думать, что он, стукач, только и делал что стучал. Нет, конечно. Его стук не только не мешал, а скорее помогал трудиться во славу органов и еще толкать вперед советскую литературную науку. За книгу «А. И. Герцен. Жизнь и творчество» (1948) он получил Сталинскую премию в 1949 году. Неправославный автор получает в антикосмополитическом году высокую награду… Думаю, за одного Герцена, рыцаря вольной печати, его бы так поощрять не стали. Советское государство любило награждать не только за выдающиеся заслуги, но и за услуги. В ту пору за служителями муз следила армия услужителей (говорю «в ту пору» исключительно для смеху).

Статей в редакции я Эльсбергу не заказывал, боялся его непроходимо академического стиля, но разговаривал по телефону чуть ли не каждый день. Дело было вот в чем. Он непрерывно звонил и делился такого рода сообщениями:

– У вас есть такая-то книга? Откройте на пятой странице, вторая строка сверху – нашли? Явное искажение марксистского тезиса (или: ленинского положения, сталинского указания и т. д.). Может, редакции пригодится.

Сигнал, донос – безвозмездный, бескорыстный, работа, так сказать, на общественных началах. Это было сильнее его. Я бы даже так сказал: не он стучал, а его стучало.

Он никогда не спрашивал, как редакция поступила с его очередным донесением. Действовал он по пословице – наше дело прокукарекать, а там хоть и не рассветай. Потом, как и с Ермиловым, я уже работал с ним как с сотрудником ИМЛИ – он поступил в Институт на год раньше меня, в 1953 году.