Читаем Homo ludens полностью

Моя работа в «Литгазете» под началом Симонова началась со скандала – к сожалению, не единственного за время моего семилетнего пребывания в редакции.

Еще до того, как Константин Михайлович приступил к работе, я написал фельетон, он был набран, но еще не напечатан. Назывался «Сергей Никифорович, его родные и близкие». Речь шла об очередном томе «Летописей» Государственного литературного музея, посвященном жизни и творчеству весьма скромного законопослушного поэта С. Н. Марина, а заодно всех его дедов, прадедов, внуков и правнуков, которых удалось установить автору предисловия, редактору и комментатору Н. Арнольду. Он называет сочинителя самых верноподданнических стихов «идейно близким» Радищеву, всячески раздувает его значение в истории отечественной литературы. Кончался фельетон так:

«Описание всех “колен” маринской родословной, выписки из дела дворянского собрания, подтверждающие высокое происхождение Мариных, нудные по своей бессмысленной обстоятельности примечания о всех встречных и поперечных, прямо или косвенно связанных с Мариными, – о бесконечных придворных, надворных советниках, петербургских щеголях, императорских любимцах и любовницах, возмутительные по своей невозмутимости ежеминутные ссылки на такие авторитеты, как полуподлец Воронцов или подлец Булгарин, бесчисленные портреты и переписка известных, полуизвестных и совершенно безвестных родственников Сергея Никифоровича, к которым постепенно начинаешь испытывать нечто вроде тихой тоскливой ненависти, – как все это безнадежно старо и нелепо.

Таков монументальный труд – трогательный пример семейно-альбомного литературоведения».

Когда Симонов стал читать материалы набора и дошел до этого фельетона, он взял том «Летописей» и подивился: неужели возможны такие допотопные издания? И поставил фельетон в номер.

Заведующий разделом литературы и искусства газеты А. И. Макаров мне передал:

– Симонов будет поздно вечером в типографии. Позвоните на всякий случай, по фельетону могут быть вопросы.

Я позвонил. Макаров говорит:

– Все в порядке, по фельетону замечаний нет. Константин Михайлович, он рядом стоит, просит вам передать, что он дал к фельетону иллюстрацию из рецензируемого сборника – сюртук дяди поэта.

Я похолодел. Кричу в трубку:

– Умоляю Константина Михайловича этого не делать! Ведь на фото – сюртук дяди, пробитый пулями на поле сражения. Меня обвинят во всех смертных грехах.

Макаров передает ответ Симонову.

– Он просит вас не беспокоиться, говорит, что всю ответственность за фото берет на себя.

На следующий день – 1 марта 1950 года – выходит «Литературная газета».

Как я и думал, начинается шум. Директор Литературного музея (в прошлом партийный и государственный деятель) Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич пожаловался на меня Фадееву. Тот обратился с письмом в Правление Союза писателей с просьбой разобраться.

На заседание Правления по этому делу едем мы двое – Симонов как главный редактор и я, автор.

Напоминаю читателю, что позади – 1949-й, «антикосмополитический» год, и меня скорее всего обвинят в глумлении над сюртуком дяди поэта, пробитым пулями.

Ведет заседание Александр Борисович Чаковский – личность весьма примечательная, но – не будем отвлекаться. Зачитывается письмо А. А. Фадеева в Правление Союза писателей. Александр Александрович на стороне Бонч-Бруевича. Помню его самое обидное для меня выражение: том «Литературного музея», осмеянный Паперным «по озорству и невежеству». Однако – тут же приводится текст письма В. Д. Бонч-Бруевича, где он признает выпуск в свет тома ошибочным, а выступление «Литературной газеты» правильным.

Итак, Бонч-Бруевич одновременно пожаловался на «Литературную газету» и согласился с ней.