Читаем Homo ludens полностью

У него на все хватало времени. Активно работал как специалист в отделе теории, выступал на Ученом совете – дельно, с полным профессиональным знанием материала. Много времени уделял молодым теоретикам литературы. Некоторые из них потом говорили мне об этой стороне его деятельности с искренней благодарностью.

Но вот Юрий Борисович Борев, тогда еще начинающий эстетик, публично заявил, что никаких отношений с Эльсбергом у него нет и не будет. Сам Эльсберг, этот Вотрен советского литературоведения, отнесся к заявлению совершенно невозмутимо. Стреляные воробьи выстрелов не боятся.

К тому времени я уже много узнал от потерпевших, сидевших – об Эльсберге-«садисте» (от слова «садить»).

Еще студентом ИФЛИ я с наслаждением слушал лекции по западноевропейской литературе Леонида Ефимовича Пинского. В аспирантуре Московского университета я с ним познакомился поближе. Когда я окончил аспирантуру и должен был ехать преподавать на периферию, город можно было выбирать самому; он дал мне совет (которым я воспользовался) – ехать в Ярославль:

– Это замечательный город. Не очень отдаленный – всего ночь езды.

Перечислил достоинства этого исторического города-музея.

– Но я должен вас предупредить, – закончил он, – недостаток один: уровень студенческой аудитории. Я читал им курс по итальянской литературе и сразу понял: они меня просто не понимают. Тогда я понизил уровень и стал изъясняться более популярно. Но опять – нет контакта. И так всю лекцию я понижал, понижал уровень, но… так и не достал ногой дна.

Все это я веду к тому, что герценист Эльсберг посадил талантливейшего знатока западноевропейской литературы Пинского. Выйдя на волю, Леонид Ефимович мне рассказал:

– При допросе мне показали донос Эльсберга, внизу – его подпись. Когда я вышел из заключения, первым делом пошел на Пушкинскую улицу, где он жил. Мне открыла дверь женщина – вроде экономки; говорит, его нет дома. Я сказал – ничего, я подожду. Посидел час-два во дворике на скамейке, звоню снова. На этот раз открывает он сам, Яков Ефимович, в роскошном халате. Увидев меня, сделал вид, что рад, пригласил войти – что, мол, предложить, чай, кофе?

– Вы, наверное, понимаете, говорю, что я к вам не чай пить пришел.

– ?

– Я хочу, чтобы вы написали: все, что вы сообщили обо мне в органы, – ложь и клевета от начала до конца.

Он с готовностью:

– А когда написать – сейчас?

– Когда хотите.

Стало ясно, что мне предъявили на допросе не подлог, а его собственноручное сочинение.

Я спросил Пинского, не заходил ли он потом за этим признанием. – Нет, мне это было уже не нужно. Я хотел только, чтобы не оставалось никаких сомнений.

Но особенно запомнилось… Я сидел в гостях. Среди собравшихся была супружеская пара, он – историк-востоковед Аркадий Штейнберг. Узнав, что я работаю в ИМЛИ, они спросили настороженно, знаком ли я с Эльсбергом. Да, говорю, мы с ним в разных отделах, но часто сталкиваемся. Тогда Аркадий (не могу вспомнить его отчества) тихо спросил жену: «Рассказать?» Она так же тихо: «Рассказать».

И они поведали мне с каким-то напряженным спокойствием историю их, если можно так выразиться, отношений с «Яшей». Как он постепенно сближался с ними, стал не просто другом, а чуть ли не членом семьи, и как он дружески, по-родственному посадил Штейнберга, а потом предложил его жене: он, Эльсберг, оформляет фиктивный брак с их дочерью (на которую имел виды) – это, мол, как-то защитит жену «врага народа», убережет се.

Но вот наступает 1956 год. Не горячий, не жаркий, не пыльный, а оттепельный. Мороз на дворе спал, а мы поверили, что меняется климат. И вообще, если взять нашу советскую историю – сколько раз мы разводили костры в надежде, что изменится дух, общая температура, атмосфера.

«Дайте мне атмосферы!» – патетически восклицала героиня чеховской «Свадьбы». Увы, атмосферу не дают и не подают, ее создают годами, веками… 1956 год обманул нас, но как приятно было обманываться! Сколько мудрости и обаяния в пушкинской строке: «Я сам обманываться рад».

Разве можно забыть трехдневное писательское собрание, где фамилии Грибачева и Софронова встречались не ритуально обязательными аплодисментами, а дружным ревом возмущения, ярости, протеста. В этот год видные корифеи литературной науки вроде Перцова и Зелинского сразу стали невидными, попрятались по норам. И с такой радостью мы делали открытия: черное – это черное, белое – это белое, дважды два не двадцать пять, но именно и только четыре, а Яков Ефимович Эльсберг – образованный, осведомленный осведомитель.

Не он один, конечно, но вдруг все сфокусировалось на нем, служившем, как утверждали многие, секретарем у Берии, консультантом по литературе, на нем, пересажавшем стольких писателей, как будто он – не один человек, а чуть ли не целая отрасль тяжелой, очень тяжелой промышленности.