Сидя в углу уцелевшего барака, я только что управился с письмами семьям погибших, упаковкой документов и личных вещей. В одном из бумажников, изрядно потрепанном, который открывали и закрывали, наверное, сотни раз, обнаружил сложенный вчетверо бумажный конвертик. Развернул. В недоумении смотрю на пук волос, слишком толстых и жестких, чтобы быть волосами.

– Волосики? – со смехом говорит капрал, выделенный мне на подмогу. – Запашок чувствуете?

И тогда я понял. Судя по всему, многие солдаты захватили с собой на войну в качестве сувенира эту частицу любимой жены. Женские гениталии впервые в жизни представились мне во всей их невинности и конкретике: у них есть форма и запах; есть волосяной покров; они не только необходимый инструмент воспроизводства, они также инструмент любви, воспоминаний и образов удовольствия. Что есть у меня от Донаты? Янтарный конус, который я сжимаю в руке.

*

Тщетно пытаюсь обуздать мысли, подчинить их прежней железной дисциплине. Раньше, натянув поводья, я сдерживал их как ретивых коней. Дело не только в сексуальных желаниях или в воспоминаниях о Донате. С некоторых пор мои мысли несовместимы с саном священника. Братоубийство, которое я вижу, крушит ложные истины, представлявшиеся мне до сих пор данностью, какой является естественная форма, пейзаж, к примеру. Сейчас я отнюдь не уверен, что смирение – добродетель, а социальное неравенство согласуется с Божьей волей (Господь якобы не отменяет его, дабы рай был обеспечен беднякам под залог, а у богатых был бы повод для благотворительности). Призыв, который в эти дни будоражит мою голову, следующий: «Солдаты, бросайте оружие, конец войне! Рабы, долой власть господ!»

*

Война одинакова не для всех. Солдаты на фронте прекрасно знают, что многие хотят поживиться за их счет. Различие между ними подогревает отложенный до поры до времени апокалиптический взрыв: подождите до конца войны, и вы увидите.

Прежде всего, есть тут сословие привилегированных: при всеобщем бедствии они прекрасно устроились, найдя себе надежную норку. На фронте также имеются свои уклонисты: адъютанты при комсоставе, служащие в генштабе, на транспорте, в управлении поставками, в администрации – они понятия не имеют, что такое окоп, потому что ни разу его не видели. Презрительная солдатская зависть распространяется на фурьеров, поваров, санитаров, которые работают на линии фронта, но в атаку не ходят.

Есть и другая категория: они подвергаются такой же опасности, что и мы, однако наши невзгоды – грязь, пыль, вши – к ним не относятся. Это, например, водители грузовиков, автомобилей, погонщики мулов, мастеровые гужевых повозок, они – незаменимые люди, обеспечивающие связь тыла с фронтом. Они снабжают и альпийского стрелка, и захудалого пехотинца массой необходимых вещиц, которых повсюду навалом, а здесь днем с огнем не сыщешь, начиная от пуговиц и иголок и кончая сигаретами и мылом для бритья.

Но больше всего завидуют пилотам аэропланов, они – настоящие баловни войны; спят на кроватях, воюют в небе, позируют для фотоснимков в щегольских мундирах с шелковым шейным платком.

Сюда бы следовало причислить и священников, армейских капелланов, вольготно фланирующих между фронтом и тылом, ибо, как говорил майор Баркари, они находятся на своем месте.

*

Пришло от нее письмо, почти полностью вымаранное цензурой. Не понимаю, какой садист с таким усердием зачеркивал черными чернилами слова Донаты и зачем. Догадываюсь, что письмо было грустным, а цензуре приказано вычеркивать все, что могло бы ослабить боевой дух воинов; по-моему, этот листок, пестрящий траурными полосками, красноречивее слов, которые можно было прочесть до того, как по ним прошлась цензура.

По прошествии времени мысленно пробегаю этапы моих отношений с Донатой: увлечение, физическая близость, пресыщение. Сейчас мое отношение к ней гораздо щедрей: я думаю о ее благе, переживаю, как свою, ее боль. Тело ее, которое я знаю сейчас во всех его слабостях, требовательное, больное, выдохшееся, в лихорадочном жару, влечет меня сильнее прежнего. Сейчас бы я любил его умнее, не изматывал, оберегал от усталости, давал бы ему передышку. Я нужен Донате. Чем ей еще козырять, сопротивляясь болезни? Я готов сложить к ее ногам даже свой грех, если ей это поможет.

Мой грех не тяжелей другого, в котором мы все повинны: грех, который велит нам стрелять друг в друга из-за камней сурового Карсо; грех, который я призван благословлять, состоя в услужении власть имущих и генералов как подсобное лицо войны.

Бывает, задумаюсь, и мне кажется, я не смогу больше этого вынести; но меня удерживают люди, сознание, что, если я уйду, солдаты совсем осиротеют. Удерживает меня и то, что тут водятся командиры вроде полковника Луци, от которых я должен защищать солдат сильней, чем от вражеских пушек.

11