Читаем Грех полностью

Закинув ногу на ногу, с зажатой между ними саблей, Луци молча призывал меня взвесить и трезво оценить, кто передо мной сидит, и хорошенько подумать над тем, что я буду говорить. Я стал говорить о любви: о любви Христа, ставшего ради людей человеком, о любви христиан, которые во Христе любят всех других людей, своих ближних. Вспомнил о рождественской ночи в своей деревне, о мужчинах, кутавшихся в тулупы, и о женщинах, покрывавших голову шалью. Мало-помалу животное тепло их тел согревало воздух в ледяном пространстве церкви. Вспомнил о запахе мокрых одежд, о ласково-трепетной робости, с какой они смотрели на гипсового младенца в маленьких яслях; о духе благодати, распространявшемся по храму, и о дрожжах любви, распиравших грудь верующих. Меня поразила тогда мысль, что жители деревни собрались как будто в стадо, будто волы и овцы, и что мы, те же животные, только в одеждах, испытывали к нашим ближним то же обезоруживающее нас тепло.

Я говорил об оружии как иллюзии и о любви как оружии; о младенце Христе и о детях, оставшихся дома; о Марии и женах, проводивших мужей на войну; вспомнил даже о любви, привязывающей нас к домашним животным, которых мы оставили в хлевах – к волам, коровам, ослам, разительно похожим на нас в той беспрекословной, молчаливой покорности, с какой они пашут, безропотно снося наши побои. Полковник Луци слушал, скривив губы. Моя проповедь была ему явно не по душе.

*

Множество солдат пришли на исповедь. Полковник решительно не одобряет эту вспышку религиозного рвения; он заявляет, что я пагубно воздействую на воинский дух его солдат.

Среди таинств, которые совершает священник, исповедь – тяжкий труд во исполнение особого милосердия. Часами на меня обрушиваются потоки интимных признаний: некоторые не каются, а выгораживают себя, как в суде; другие говорят так, как будто исповедник не человек, а помойная яма, куда можно слить грехи и взамен получить отпущение.

Думаю: я ведь тоже хожу на исповедь, но исповедуюсь совершенно иным, профессиональным способом. Я, знаток по части грехов, сужу и классифицирую свои собственные, прежде чем прийти и покаяться в них перед другим таким же знатоком. Мне не подобает прибегать к той дикой застенчивости, с какой солдаты намекают на дурные мысли и предосудительные действия, требуя, чтобы я понимал их с полуслова.

Давеча, поднимаясь в горы, я пошел исповедаться и признался в любви к Донате. Рассказал все в подробностях, прибегая к латинским словечкам для описания актов совокупления. Этот язык приглушает чувства и страсти, придавая моим грехам ту степень безличности, которая их только усугубляет: Доната была уже не женщиной, а набором анатомических частей тела; да и сам я, разве мог бы назвать я любовью те ритмично повторяющиеся движения, которые я совершал, лежа на ней, двигая бедрами, руками и ртом? Меня просили уточнить поподробнее (сколько раз, когда и как, что было вначале, что было потом); я не мог поступить, как мои кающиеся грешники, которые начинают путаться при нескромных вопросах и отвечают уклончиво, полунамеками. Самое большее, я мог скрыться за церковными формулировками. Отлично понимаю цель того инквизиторского допроса, который исповедник устраивает грешнику; в противном случае «любовь» и «чувства» могут побудить его к снисходительности (литература, романтизм, вся эта культурная традиция не чужда самому исповеднику), а посему об этом либо вообще не говорится, либо говорится вскользь. Нет, ты должен изложить в подробностях все свои действия, каждое по отдельности, никак не связанные между собой: грязные, гадкие, безумные. Апология чувств тут неуместна.

Помню жуткие минуты перед исповедальней, старого неуемного священника, которому требовалось знать все, по минутам, ощупывать мою плоть по сантиметрам. От стыда лицо мое загоралось, словно в приступе лихорадки.

*

Октябрь 1917 года. Былому затишью конец. Месяц начался с вражеского наступления, австрийцы чуть не выбили нас из окопов. На рассвете заухали пушки, артподготовка. Полковник, знающий свою работу, оставил наверху лишь дозорных, а все подразделения раскидал по просторной территории за линией обороны. Он сообразил, что огонь противника будет заранее рассчитан – прицельный, убойный. Так и случилось: почти все бараки были разнесены в щепки, взорвался небольшой склад боеприпасов. Артподготовка закончилась и прозвучал сигнал сбора. Пехотинцы со всех ног бросились по окопам. В наступившей внезапно тишине, пока еще в отдаленье урчало эхо артиллерийских ударов, горнист созывал нас, направляя на склон горы.

Штурмовые атаки следовали накатами, одна решительнее другой; наконец наши были вынуждены выйти из окопов и отмести врага пулеметным огнем. Наших погибло двадцать два человека. Всех раненых дотащили до траншей.