Читаем Грех полностью

Пока я ждал на скамейке в приемной с белеными стенами, мне сообщили, что старик почувствовал себя плохо. На следующий день он умер. Как если бы у меня отобрали последний шанс, как если бы вместе со стариком отчалил мой последний корабль в сторону большой земли, – я вернулся в свой приход и принялся за работу. Искушение забросить рясу в крапиву миновало. Довольно было умалить свою гордыню, поискать в человеке его внутреннюю суть, – и вот уже мои прихожане представали передо мной сложными личностями, каждая из которых была самой важной. Думаю, что любовь к потаенному сердцу моих ближних была той силой, которая меня поддерживала и впоследствии. Уверен, что мне как немногим удалось добиться людского доверия, а это и есть настоящая исповедь. Думаю, я был хорошим пастырем.

И все же во мне как священнике нет должной цельности, нет полного отречения от мира, коль скоро я во второй раз раздумываю уйти. Я люблю женщину, однако не это обстоятельство побуждает меня дезертировать из рядов священного воинства (я так это воспринимаю): не исключена вероятность, что я и в будущем могу предпочесть любовь к женщине любви к Богу. Было бы чудовищным святотатством служить священником и не быть им внутри.

В любом случае буду продолжать, пока не закончится война. Мысль, что я не являю более благодать прощения Господня перед солдатами, которые накануне сражения приходят исповедаться, убийственна для меня.

*

Полковник Луци приказал мне явиться. Это высокий, поджарый человек с сургучным лицом.

– Позвольте осведомиться, уж не считаете ли вы себя офицером? Если вооруженные силы приравнивают вас к лейтенанту, это еще не значит, что вы – лейтенант. Ясно ли это?

Ничего не понимаю. Желчный голос, менторский тон, с каким разговаривают с непослушным ребенком. Впрочем, нет, гораздо хуже: я, прислужник, из тщеславия узурпировал привилегии господ и должен быть поставлен на место. Понятия не имею, как и когда я мог в чем-либо подобном провиниться: никто не называет меня лейтенантом, для всех я дон Рино.

Наконец Луци достает из бювара письмо и показывает мне. Я узнаю его по запаху, не успев еще разобрать почерк. Доната не знает, что я священник, и потому всегда адресует свои письма лейтенанту Рино Сольдá.

– Известите свою корреспондентку, – цедит полковник, – что до лейтенанта вам еще далеко, что вы прежде всего капеллан, и не просто, а капеллан военный.

И то верно, я должен был сказать ей сразу, давным-давно, что я не лейтенант, а священник.

Полковник отпускает меня, не сочтя нужным стереть с лица презрительную гримасу: я не только капеллан – пораженец и подстрекатель, я вдобавок ко всему получаю надушенные письма.

*

Осень мы видим издалека, когда на окружающих нас горных хребтах появляются то красные, то желтые листья, меняющие свою окраску почти ежедневно. Тут у нас только камни; снарядами взрыхляем землю, и она выглядит свежевспаханной; время от времени камни на ней заливает кровавым багрянцем.

Углубляясь в мой уединенный ход сообщений, где я обычно читаю молитвы, достаю еще раз из кармана письмо от Донаты. Оно тоже не избежало цензуры, но понять кое-что все-таки можно. Одна фраза говорит о ежедневных визитах профессора Штауфера, другая – о пуговице, которую я ей оставил на память. Я уверен – ей хуже. Убеждает в этом намек на частоту, с какой ее навещает профессор, но, кроме того, от письма, от тех нескольких уцелевших в нем строчек веет непередаваемой грустью. Может быть, это эффект отдельных слов, соединившихся между собой из вымаранных цензурой строчек, но я чувствую: Доната меня зовет. Одна фраза начинается словами: «Никогда не забуду», от другой осталось: «Если ты только любишь меня»; напоследок: «Теряю волосы» – два коротких слова, сухое сообщение, оставшееся от длинной жалобы, в которую они были вплетены. Я знаю, как она заботится о своих волосах.

В последнюю ночь, когда ей стало плохо, распущенные волосы лежали у нее на плечах и доходили до середины спины. Я никогда их не видел такими: она их собирает в жгут, закручивает в пучок и закалывает шпильками на затылке; никогда не хотела, чтобы я ее видел непричесанной. Я до сих пор ощущаю их шелковистость на своих ладонях, когда, стоя рядом, я их глажу и жду первых лучей восхода.

*

Вчера пересекся с двумя карабинерами, которые по приказу полковника вели к линии окопов нашего солдата[20]. Он был в наручниках. Вели с целью приковать его к проволочному заграждению по ту сторону наших окопов.

Я слыхал, что подобного рода произвол весьма распространен в наших войсках: офицеры самочинно наказывают трусоватых, с их точки зрения, бойцов, заставляя их простоять в течение нескольких часов под вражеским огнем. Я думал, что это просто солдатские россказни, передающиеся из уст в уста по всем линиям фронта, которым никогда не знаешь, верить или нет. И тут вдруг оказывается, что не кто иной, как сам полковник практикует эти варварские меры наказания и проделывает это руками карабинеров.