Читаем Грех полностью

Доната отводит взгляд и устремляет его на пол, в одну точку.

– Видишь ли, – продолжает она, – Доротея устала бороться с болезнью, цепляться руками и ногами за жизнь. Выдохлась. Однажды вечером, лежа в постели, сказала мне, что все это – сон, а во сне не живут взаправду. «Я выбываю из игры», – сказала Доротея, обняла меня и расцеловала. Плакала. Через два дня уехала.

На последних словах голос ее надломился. Обнимаю ее. Плачет.

– Прижми меня сильно-сильно, – говорит. – Не отпускай меня никогда.

Мы едва приподняли завесу, как на сцену вломилась грубая действительность – смерть.

*

Ветер дул с севера и донес до меня уханье пушек – накануне атаки австрийцы вели артподготовку. Я подошел к окну. До рассвета еще далеко, в темноте нельзя было различить даже деревьев. Глухой звук артиллерийских орудий напоминал раскаты ночной грозы: то же раскатистое похрапывание гигантской твари, и только периодичность, с какой оно повторялось, опровергала сходство с природным явлением.

К половине шестого все смолкло. Сейчас альпийские стрелки выскакивают из укрытий и мчатся к окопам, на помощь товарищам, стоявшим на карауле, устраиваются у бойниц между мешками с песком и ждут первой волны атакующих. «Стрелять только по моему приказу», – напоминает всем Тони Кампьотти.

Грохот орудий разбудил в клинике и Донату. Такого с ней раньше не было, хотя австрийцы не первый раз бомбят наши позиции. По ее словам, это связано с тем, что через несколько дней я окажусь на этих вершинах. Она постоянно следит за тем, что происходит над нами в горах, постоянно спрашивает, как устроены окопы, хочет знать досконально, как протекает фронтовая жизнь, буквально по минутам. Ей это необходимо, чтобы представлять меня среди солдат в окопах, когда я туда вернусь. Война, остававшаяся для нее отвлеченным понятием, превращается в высокогорные окопы, бараки, ходы сообщений.

Иногда мне приходится привносить в свои пояснения толику лжи. Я ведь в ее представлении – доблестный офицер, отважный герой. Она спрашивает: «А где твой револьвер?» – и сама отвечает: «Ты, должно быть, его потерял во время ранения…». Или когда мы с ней реконструируем последние минуты, остающиеся до начала сражения, она, опережая меня, говорит: «….и тогда ты первым выскакиваешь из окопа с криком: “Ура, Савойя!”» Я поправляю ее: «Я так никогда не поступаю. Это обязанность Тони Кампьотти, он – старший офицер».

Благодаря навыку, приобретенному в семинарии, мое вранье искажает действительность лишь в самой незначительной степени.

*

Мария жутко суеверна; ей во всем мерещатся знаки беды, а посему она прогоняет их крестным знамением. Она настораживается, заслышав необычную трель неведомой птахи либо громкий треск поленьев в камине; любая пустяковина (окно перекосило, и оно не открывается, лисий след на снегу, неудавшийся майонез) – для нее дурное предзнаменование. В ее религиозном чувстве есть место и для заговоров от ведьм: она расставляет вокруг дома дугообразные прутики, стянутые одной бечевкой с сотней завязанных на ней узелков. Зловредная тварь, пожелай она войти в дом, сперва должна будет развязать все ее узелки.

Я встретил ее на дороге по пути из госпиталя, она тоже шла из деревни, где делала покупки. Помочь донести тяжелую сумку не разрешила. Когда поравнялись с ее домом – скромным жилищем, стоящим от дома Штауфера на расстоянии полукилометра, – пригласила меня к себе.

В кухне, которая служит одновременно и столовой, и гостиной, висят две иконы – «Святейшее сердце Иисуса» и «Непорочное сердце Марии». Господь с Богородицей на этих дикарских картинах держат каждый в руке свое полыхающее сердце; одно сердце окаймлено терновым венком и увенчано распятием; другое пронзено насквозь маленькими стальными мечами.

Мария, как всякий верующий, которых я повидал немало, не задумывается над анатомическим ужасом этих картин, они ей нравятся – красивые, яркие. Единственное украшение дома. Красная лампадка мерцает между двух сердец, символизируя молитвенное горение нашего сердца.

Мария хлопочет вокруг меня, наливает стакан вина и приносит домашнего печенья. Я понимаю, что должен отдать должное ее гостеприимству. В деревне, где я служил капелланом, я поначалу отказывался от вина, которым меня потчевали в каждом доме независимо от часа дня; люди пожаловались приходскому священнику, обвинив меня в гордыне. Я исправился. И точно, Мария донельзя довольна, что я ем и пью в ее доме, я это вижу. Сама она стоит подле меня, ни к чему не притрагиваясь: обычное поведение деревенской женщины в таких ситуациях.

И здесь, у себя, и у нас в доме она выказывает мне заботливую приязнь: готовит несравненной вкусноты супы, подает нам белый хлеб, выпеченный в своей домашней печи: роскошь, которой я не знал два года. С профессором обходится, как с капризным божком, недосягаемым, но в то же время несмышленым ребенком; окружает меня и Донату милой снисходительностью. Знай она, что я священник, она бы смотрела на меня с ужасом и содроганием.

*