Читаем Грех полностью

В ту минуту, как все от неожиданности застыли, я чувствую, как по моей щеке медленно, от нижнего века, сползает густая слизь. Рывком достаю носовой платок, утираюсь: поначалу меня захлестнуло сочетание разноречивых и крайних чувств: чувство жгучего унижения, незаслуженной и нестерпимой обиды, желание немедленно отомстить; но я следую другому импульсу – импульсу священника: вытираю плевок, стираю след поступка человека, приговоренного к смерти, тем самым опровергаю факт, что я был унижен. Карабинеры скрутили его, заломив ему за спину руки; опешивший офицер приходит в себя, замахивается, чтобы врезать ему по челюсти, и я едва успеваю предотвратить удар.

Требовать объяснений не приходится: капрал орет благим матом, поносит меня, на все лады склоняет имя Господне, кощунствует. Не унимается и орет все время, пока его волокут наружу, а я тщетно уговариваю его подумать о Боге, о спасении души. По приказу офицера ему вставили в рот кляп. Привязывают к столбу. Взвод полусонных солдат расстреливает его в спину. Его взгляд метался, ловил меня, куда бы я ни двинулся; мне показалось, в нем что-то изменилось. Угас восторг лихорадочных чувств, взбудораженных великим замыслом и поступком – в моем лице ниспровергнуть Бога; в ружейных стволах капрал увидел лик приближающейся смерти, а в себе ощутил пустоту. Я поднял руку и благословил его.

Те же двое сержантов-карабинеров доставляют меня обратно. Сейчас они куда как разговорчивы, их интересуют подробности, они требуют разъяснений. Я отвечаю резко и коротко, избегаю разговоров и всю дорогу сижу, вжавшись в угол машины.

Прокручиваю мысленно горячечные слова смертника, потребовавшего у меня отчета («у вас и у вашего Бога», – сказал он) о нашем соучастии в заговоре глобального уничтожения и разгула смерти. Он требовал отчета у меня, того, который из окопов видит, как ни за что гибнут люди, и не бунтует.

«Вы проклинать должны, – кричал он, срываясь на визг, – вы, попы, должны проклинать, а не благословлять! Проклинать знамена, генералов, пушки, штыки! Вы не смеете отпускать им грехи, вы должны проклинать душегубов!»

Офицеру, который пригрозил ему уж не знаю каким таким суровым наказанием, он крикнул: «Ты, штабная крыса, может, хочешь дважды меня расстрелять?»

Я не стал оправдываться перед ним ни в чем и, может быть, поэтому он под конец вроде как извинился: «Вы тут ни при чем, это я так, для примера», – заявил он, намекая на то, что в его поступке не было ничего против меня лично. Одно – последнее – назидание, вырвавшееся из него, когда ему затыкали рот тряпкой, которой, по идее, должны были завязать глаза, было явно лишним. «Подумай, поп!» – сказал он. Я и так все время об этом думаю.

Капрал был приговорен к смерти за дезертирство. Подвело его то, что ему, как и многим другим нашим солдатам, довелось сражаться в нескольких километрах от дома. Он понюхал пороху, прошел через дюжину бесполезных сражений, видел, как рядом гибнут ребята из его деревни, с которыми вместе ходили и в школу, и на охоту. И однажды ночью не выдержал: вышел сменить постового на дальнем складе боеприпасов, снял его с часов и пошел восвояси. Не прячась, спокойным шагом. Его не остановили. Он нырнул в поля только тогда, когда завидел свой дом.

Когда его обнаружили после двух безрезультатных обысков, он прятался в яме, на которую была навалена двухметровая куча навоза. Суду он заявил, что рассматривает свой поступок как законную меру самозащиты: вы собираетесь меня погубить, а я по праву и по мере сил стараюсь препятствовать вашим планам. При таких доводах он, естественно, схлопотал вышку.

*

Как неприкаянный я перемещался с места на место, автоматически исполняя свои повседневные обязанности. До глубины души я был потрясен словами казненного воина. Я их слышал не раз, но не в таком душераздирающем выражении; я и сам постоянно повторяю себе прозвучавшее в них обвинение; но крик души человека, которого сейчас не станет, ранит тебя как нож.

Противоречие, угнетающее меня с тех пор, как я оказался в траншеях, неразрешимо: я выполняю миссию милосердия, и я это знаю; однако эта же миссия делает меня соучастником тех, кто благословляет военные знамена, кто поет «Тебе, Господи» ради достижения нами побед. Я не могу разрешить это противоречие, сколько ни бьюсь над поисками оправдания, отмежевавшего бы меня напрочь от войны и от безумия мира, вновь запродавшего Христа.

Мы, священники, участвуем в этой оргии насилия, чтобы облегчить (без особых успехов) страдания наших ближних, ставших ее невинными жертвами, но мы не в состоянии предпринять что-либо, что могло бы ее остановить. Мы спасаем души, когда можем либо когда они позволяют себя спасать, на их последнем, предсмертном вздохе. Нас заботит, чтобы солдаты не проклинали имя Господне, когда их дробят на куски осколки гранаты, когда им выворачивает кишки, но о чем мы думали раньше, чтобы они не гибли?