Читаем Грех полностью

После долгих колебаний я решился зайти сегодня в клинику и справиться о Донате. Шел нарочито медленно, словно оттягивал встречу с охранником и медсестрами, по дороге раздумывая о том, как удалось этой девушке покорить мое сердце. Еще несколько дней назад она мне была безразлична и, более того, крайне несимпатична; потом меня поразила мысль о ее неминуемой смерти, вызвавшая во мне чувство глубокого сожаления. И не больше. Однако сегодня мне стала нестерпимой мысль, что я еще день проживу без Донаты, и я отправился на ее поиски.

Я был уже у ворот, когда с территории клиники меня увидел профессор Штауфер и окликнул. Меня тотчас впустили, и мы остановились с ним у центрального входа перекинуться парой слов. Я сразу подумал, что он приходил на осмотр Донаты, а значит, ей действительно плохо. Почувствовал, как на моем лице проступают капли пота: я сгорал от неловкости и тревоги.

Штауфер в свою очередь, наверное, задавался вопросом, с какой стати я околачиваюсь возле клиники, но, к счастью, ему не свойственно проявлять мелочное любопытство, присущее обыкновенным смертным. Он поручил меня медсестре и откланялся.

Стоило мне справиться про синьорину Перуцци, как девушка из клиники без разговоров проводила меня к ней в палату: мне покровительствовал сам профессор, а это, как я отметил, был пропуск, распахивавший передо мной все двери. Мы поднялись по лестнице, коридор наверху был залит солнцем; по левой стороне шла лоджия с шезлонгами, а по правой – двери в палаты. Ее палата была двадцать шестой.

Она лихорадочно металась в постели, лицо пылало; увидела меня на пороге за медсестрой и слабо улыбнулась. Удивилась, как меня сюда пропустили. Девушки свободно выходят из клиники, но проникнуть сюда постороннему практически невозможно, за этим строжайше следят.

У нее была высокая температура: над верхней губой блестели капельки пота. Когда я вошел, она перестала метаться, но продолжала безотчетно мотать головой. Медсестра оправила постель, помогла ей приподняться, подложив под спину гору подушек, и оставила нас одних.

– Подай мне духи, – попросила Доната, кивком показав на большой флакон, стоявший на комоде. Нажимая на резиновую грушу, она обрызгала воздух, создав ароматное облачко из духов, которыми она обычно пользуется и запах которых устоялся в комнате. – Ты не должен помнить, что и от меня пахнет потом. С твоей стороны нечестно являться, когда я в разобранном виде. – Еще она добавила, что неприбрана, непричесана: – В таком виде мне нельзя показываться на людях.

И только тут заметила, что впервые обращалась ко мне на «ты». Это ее рассмешило:

– Сказанного не воротишь! Я начала, но обещай, что последуешь за мною. Раз уж нам уготовано оставаться лишь добрыми друзьями, давай, по крайней мере, обращаться друг к другу на «ты» и просто по имени.

Я смотрел на нее как зачарованный: какая она маленькая, до чего хрупкая под этой простыней и какое безумное возбуждение сияет в ее глазах на пылающем от жара лице.

– Как тебе моя комната?

Я не успел еще осмотреться. Помещение было необычайно светлым, судя по прозрачной полутени, заполнявшей комнату сквозь прикрытые жалюзи. Мебель прекрасная, старинная, разумеется, не больничная. На стенах картины, тяжелые шторы. Дверь в ванную комнату была приоткрыта: солнце неистово играло всеми красками на хрустальных предметах, стоявших на полке.

– А моя ночная рубашка тебе нравится?

С лукавой улыбкой она растянула вырез рубашки, нырнула руками под шелк и подняла на ладонях, сложенных чашечкой, обе груди. Я как ошпаренный вскочил со стула, чем ее рассмешил:

– Погоди, пуританин, – сказала она, – это еще только цветочки…

Взрыв кашля не дал ей договорить. Она дышала с душераздирающим свистом между одним приступом и другим. В пароксизме удушья вскидывала руку и трясла ею, словно загребая воздух и наполняя им легкие.

«Отойди!» – требовала она жестами и едва могла говорить, повторяла вслух то же самое; больше всего она опасалась брызг слюны, верных проводников заразы.

Наконец приступ прекратился, перешел в короткое сухое покашливание, которое ставит частые многоточия в высказываниях Донаты. Она сидела в постели и тяжело дышала; к потным вискам прилипли волосы.

– Видел? – сказала она обыкновенным, констатирующим тоном. – Это был «респираторный кризис». – И вдруг ни с того ни с сего расплакалась. Плакала тихонько: слезы текли по щекам, а она их не вытирала.

Я не знал, что делать. Кончиками пальцев прикоснулся к ее лбу: он был раскален, температура, вероятно, очень высокая. Стал искать колокольчик, чтобы позвать медсестру, но Доната вдруг взбеленилась и чуть ли не криком кричит: это еще что за фокусы? Мы всего пару минут наедине, зачем ты зовешь посторонних? Или ты решил, что я плачу из-за высокой температуры?

– Я обожаю температуру, она сжигает меня, как жизнь в минуты высшего наслаждения, и я начинаю грезить…