Читаем Грех полностью

Майор решил преподать запоминающийся урок (он исполнен постоянной решимости преподавать уроки) и, никого не слушая, уже стряпал рапорт, собираясь отдать парнишку под трибунал. Но тут ситуация изменилась. Выяснилось, что парень в себя не стрелял, а пуля с расстояния примерно метров двадцати случайно вылетела из карабина, чисткой которого в это время был занят рядовой Кьерегато. При этом присутствовало с десяток свидетелей. Майору пришлось разорвать рапорт.

Я выждал пару часов, а потом отвел Кьерегато в сторонку.

– Он был в курсе? – спросил я.

– Нет, мы между стариками договорились. Выпало мне.

«Старику» Кьерегато от роду всего тридцать пять.

Мудрые «старики» держали совет и решили избавить парнишку от страха.

– Он же раньше рехнется, – говорит Кьерегато, – либо первая пуля его уложит. Страх-то притягивает пульку.

Я никогда раньше не рассматривал вторую роту как своего рода «племя»; только теперь начинаю понимать, что в обход устава они вершат правосудие по своим понятиям, а иногда даже замещают Провидение. Как в данном случае, когда, по их понятиям, стрелять в товарища означает проявить милосердие.

– Так ведь он хромым останется.

На что Кьерегато спокойно отвечал, что хромые – живы, а мертвые – нет.

– Исповедаешься! – Я не знал, что еще ему сказать.

– Да нет, дон Рино. Я не рассказывал вам про это на исповеди, потому что тут нет никакого греха; а тайна исповеди мне не нужна, я вам и без того верю.

Я ушел с ощущением, что альпийский стрелок Кьерегато преподал мне хороший урок.

*

Помимо логики Кьерегато пытаюсь постичь логику Донаты: пытаюсь пройти школу жизни.

Возможно, я правильно понимаю, отчего эта девушка из клиники столь беспокойна. По-моему, она страдает от обездоленности, чем в бытность свою в семинарии страдал и я сам, в особенности в первое время: жизнь кипит вокруг, а про тебя забывает, одним дает, а тебя обделяет; жалеешь уходящее попусту время, которого осталось не так уж и много, ибо там, за ближайшим углом уже слышится цокот копыт и похоронный оркестр. Меня угнетала тогда предуготовленная мне судьба затворника; ее угнетает отпущенная ей судьба – слишком короткая. Может, после многочисленных любовных эпизодов ей захотелось большой и светлой любви, про которую пишут в романах, но я их, увы, не читал.

Сегодня она была поначалу спокойна. Сидя на ступеньке, смотрела на закат. В раскинувшейся далеко отсюда долине под лучами заходящего солнца открывалась какая-то необычайная глубина, какой не бывает в другое время суток.

– Говорят, что отсюда в ясные вечера или после грозы можно увидеть Венецию, с левой стороны. – Она показывала, тыча зонтиком от солнца, в каком направлении надо смотреть. Но уже через миг настроение ее испортилось, она швырнула зонтик на камни: – Я никогда ее не видела… отсюда, я имею в виду. Венеция мне не видна, никто в меня не влюбляется, а времени у меня в обрез…

Она говорила глухо, и в голосе звучала горечь:

– Вы знаете, что за бардак наша клиника, «все проститутки», говорят про нас солдаты. А между тем среди моих подруг есть девушки, разжигающие страсть. Офицеры их любят – или же говорят, что любят, что, по сути, одно и то же. Три месяца назад один такой сбежал даже с фронта, представьте, дезертировал ради того, чтобы быть со своей чахоточной. А через месяц она умерла.

Она рассказывала мне, какое счастье испытывают ее подруги, которым улыбнулась удача. Они, как невесомые, порхают по коридорам клиники, по аллеям парка.

– Какая разница, на сколько эта любовь – на две недели или на всю оставшуюся жизнь. Знать или думать, что ты – любима, очищает душу, смывает всю грязь, всю ненависть, все отвращение к себе, а главное, изгоняет страх перед смертью.

Она остановилась из-за внезапного приступа кашля. Как обычно, выкинула вперед руку, не позволяя мне приближаться: она всегда заботится о том, чтобы я не подвергал себя риску.

– Те шестеро или семеро, – продолжала она, – о которых я вам говорила, заваливали меня на кровать в снятой на час деревенской комнате, но разве они меня любили? До сих пор не могу избавиться от чувства, будто все мое тело в грязи и коросте; и мне наплевать, что мужчины тысячами гибнут на фронте, я даже этому очень рада: сперва пусть они, а я после. Господи, до чего я омерзительна самой себе! И не смотрите на меня с такой жалостью! Вы не знаете, что значит не смыкать ночами глаз из-за чудовищного страха смерти…

Она опять закашлялась.

– Пожалуйста, уходите! – В ее голосе сильнее звучал тосканский выговор. – Я разволновалась, и сейчас у меня будет приступ. Ничего страшного, вам только следует уйти… Уходите, дайте мне накашляться от души!

У больных есть неоспоримое право скрывать от посторонних проявления своего недуга; я подчинился и ушел. По дороге в деревню я еще долго слышал надрывный кашель и то, как судорожно она глотает воздух.

До чего она хрупка, до чего одинока; цепляется за жизнь, невзирая на то, что сама себе до омерзения противна. Ей отчаянно хочется любви.

*