Читаем Город сломанных судеб полностью

У меня создалось ощущение, что прапорщик действовал заодно с моей почечной коликой и песком.

В эти дни у Лены прошел юбилей. Кроме поздравления по телефону, я не мог ей ничего дать. Тридцатилетие она встречала в одиночестве. Я винил в этом себя.

К концу недели мне полегчало. Я меньше просил обезболивающих уколов, постоянно пил воду, старался чаще ходить, много читал. В больнице книги становятся лучшими друзьями и неотъемлемым элементом досуга. За шесть дней я прочел три или четыре книги, и был доволен собой.

Именно перед выпиской я впервые за несколько месяцев услышал голос мамы, она смогла мне дозвониться.

— С нами все хорошо, — рассказывала она вполне спокойно. — У папы тут такое было…

— Что случилось?

— Да так, по телефону нельзя рассказывать. Потом, приедешь или мы в гости приедем — расскажем.

Я интуитивно догадался, в чем было дело.

— Понятно, — говорю. — Но все нормально, все живы и здоровы?

— Да, все хорошо.

— А я вот в больнице лежу, почечная колика у меня была. Но уже легче. Камней не нашли.

Услышать родной голос после всех смертоносных обстрелов, узнать о том, что родители живы и с ними все в порядке — эти ощущения не передать. Я знал, что у кого-то совсем не радостные новости, кто-то не дождется своих любимых, потеряет их навсегда. И неизвестно, каким было их прощание, последние сказанные друг другу слова. Как писал Владимир Семенович: «И отплакали те, кто дождались. Недождавшиеся — отревели».

Меня выписали. Я без сожаления ушел из отделения от злобных медсестер и из палаты, где я практически ни с кем не общался. Зашел в часовню, сказал матушке, что у меня дела немного пошли на лад. Она была рада за меня и пригласила приходить на службы.

Первые два дня я пребывал в странном состоянии — у меня болел весь организм. Я списал все на медикаменты и обезболивающее. На руках еще виднелись точки от многочисленных уколов в вену, даже появился небольшой шрам. Чувствовал я себя стариком — не мог поднять ничего тяжелого, быстро ходить и много чего еще.

Лена пропадала на работе. Вскоре наконец-то получила первую зарплату. Взял денег и купил лекарств. Я чувствовал свою бесполезность. Находиться без работы для меня — мука. Труд я всегда ставил во главе жизни человека. Мне надо было заниматься любимым делом, жизненно необходимо для исцеления. Но сейчас я боялся сделать лишнее движение, боялся возвращения тех невыносимых болей.

Я выходил на прогулки, еще сильнее подчеркивающие мое одиночество. Шел по улице Рылеева по направлению к центру. Район остановки «Арженка» тоже показался мне очень похожим на Луганск. На востоке города у нас есть точно такие же дома. Мой путь лежал мимо торговых центров, больших стоянок, полузаброшенных гигантских заводов, больницы, к которой был приписан, одиноких многоэтажек и длинных жилых комплексов, перекрестков и храмов. На дворе было пасмурно и зябко, срывался дождик, мокрый асфальт отсвечивал свет фар и фонарей. Я шел и шел, не обращая внимания на прохожих, а только на красивые здания, мемориальные таблички, памятники культуры. Мне было неловко перед людьми, все бегали по своим делам, суетились, решали проблемы, спешили домой к семье. А мне некуда было спешить. Они не должны были узнать, что я шатаюсь без дела. Я не смог бы это объяснить.

Моя Лена занималась поиском новых работников, их обучением, проверяла документы, накладные, проводила инвентаризацию, принимала товар. Ей не до скуки. А я… я бродил по земле.

Устроился в местную газету. Взяли сначала на полставки, мол, испытательный срок. Список моих дел практически не увеличился — я ходил на мероприятия от силы один раз в неделю. Скука и безденежье также оставались по правую руку от меня. Однажды гимназию посетила делегация из Франции. И даже целый мэр какого-то французского городка присутствовал. Мне хотелось высказать ему все, ведь это с попустительства Европы, где Франция играет не последнюю роль, у нас началась война. И не только у нас. Это Европа, подчиняясь сюзерену, манила Украину безвизовым режимом и соглашением об ассоциации. Эх, Европа, когда-то ты была сильна, ты правила миром, выигрывала войны и сама диктовала условия. А сейчас? Сейчас у вас чистые улицы, высокие зарплаты, повсюду толерантность и равноправие, но… вы никто.

От работы в газете я получил не то, что мне обещали. Я поверил словам редактора, а в итоге не получил ничего, зарабатываемых денег хватало только на лекарства. Всю осень я перебивался случайными заработками, написал несколько материалов в воронежскую газету, главный редактор которой — очень порядочный человек, он перечислял мне небольшие гонорары. В октябре несколько тысяч рублей переслала бабушка.