Читаем Город сломанных судеб полностью

Перестрелка вдалеке продолжается, иногда затихая. Я смотрю на темную улицу. Я видел этот пейзаж тысячи раз, когда еще жил с родителями. Он въелся в память — прямо перед окнами высокие деревья достигают пятого этажа, за ними стройной лентой распростерлась пешеходная дорожка, потом — газон, охраняемый длинными рядами каштанов, и проезжая часть. Всего лишь набор сухих перечислений, чистая математика. Но это мой дом, самый первый, которому принадлежит мое сердце.

Каштаны. В России мне их очень не хватало. Эта каштановая аллея возле моего дома, я не мог ее нигде найти. В детстве мы бросали каштаны друг в друга. Один проходивший милиционер сказал нам:

— А ну-ка, не кидайтесь камнями!

— Это не камни, — и каштаны полетели в него.

Когда я родился, бабушка в деревне посадила два каштана. Наверное, поэтому мне так близки эти деревья. К сегодняшнему дню один засох, а второй еще держится. И я еще держусь.

Одиннадцать вечера, отключили фонари на улице, в городе стало темно. Начался комендантский час.

* * *

Дожди не баловали нас этим летом. Но в один из дней к городу подкралась туча, но не золотая, а черная. К вечеру началась гроза. Под нее приурочили и обстрелы. На южных кварталах их не было слышно, но я ложился спать с твердой уверенностью, что они сейчас происходят. И знал, что не ошибаюсь.

Не помню, что мне снилось. Возможно, видения связанные с военными действиями. Глубокой безлунной ночью раскат грома разбудил меня. Был он мощным и долгим. Я проснулся в холодном поту, сердце пробивало грудную клетку, а дыхание стало тяжелым и частым. За окном все еще слышался гром. И в этом сонном состоянии в голову пришла непроизвольная картина — над нами две тысячи бомбардировщиков, плывущих в тучах стройными рядами, разгоняющие пропеллерами холодный воздух; начинается Великая Отечественная война. Я это чувствовал каждым сантиметром своего тела. Казалось, начинается большая смертоносная война. Сейчас мы знаем, что она унесла миллионы жизней. Но мне привиделось, что это только должно произойти. И никто не знает, кроме меня, что будет впереди, какие великие битвы грядут, какой исход ждет нас. Только первые две тысячи вражеских самолетов летят делать свою грязную работу. Я даже не знаю, откуда взялась эта цифра в моем сонном, мало что понимающем в данный момент сознании.

Рядом мирно спала Лена. Я начал прислушиваться к звукам, теряющимся в грозе. Интуиция подсказывала, что сейчас могут гибнуть люди. Все это мы узнаем из утренних сводок. Конечно, официальная информация там отфильтрована, но мы научились видеть между строк. Мы знаем, что несет с собой снаряд. Не возникало сомнений, что в это позднее ночное время, они щедро осыпают позиции ополчения около Луганска. Я сквозь пространство и время видел, как красивый двухэтажный домик возле Станицы превратился в факел, освещающий дождливую темноту. И будет гореть он до утра. И дай Бог, чтобы хозяева этого жилища были далеко отсюда… Я знал, что все это происходит, хоть и не видел воочию. Уснуть в ту ночь я больше не смог.

* * *

Даже когда не слышно выстрелов, когда нет эха громыхающих орудий, когда летнее солнце приятно маячит сквозь темно-зеленую листву, когда мы лежим на песке возле озерной глади, наши дети играют в лады, чай-чай выручай или прятки, громко смеются, а мы фотографируем их счастливые улыбки, когда идем по романтичным улицам старого города за руку со своей любовью, когда пьем дешевый кофе и курим сигареты одну за одной, вспоминая с друзьями наше счастливое время, мы ни на секунду не забываем о том, что идет война.

Сполохи скрыты пятиэтажками, звуки бомбардировок прячет хмурый летний гром, темнота заполняет зрение и пространство. Темнота эта наползает даже на летящее вперед время. Я закрываю глаза. Сквозь веки я вижу пылающие адские костры, снова заполоняющие мир. В августовских сумерках я стою и жду.