Ополченцы выдавливали всех зевак из парка, потому что в землю зарылись снаряды и могли сдетонировать в любой момент. Тогда жертвы исчислялись бы сотнями. Отойдя к домам напротив администрации, я набрал моего друга Костика. Он оказался недалеко и пообещал подойти. После встречи мы укрылись во дворах. Истребитель, как коршун, не унимался, не хотел улетать, делал новые заходы над центром города. Угроза нового удара продолжала сохраняться. С нами стояли десятки людей, все на эмоциях, все в состоянии шока. Некоторые не сдерживали слез. Другие матом крыли новую киевскую власть. Второго июня многие луганчане своими глазами видели, как самолет сбрасывал бомбы. После этого отпадало большинство вопросов. Однако нашлись и такие, которые одобрили бомбежку. Они называют себя патриотами.

Мы с Костиком закурили. Подошел мужик и показал металлические осколки от бомб, я сфотографировал.

— Сволочи! — сказал он. — Я бы посмотрел, как они отреагировали, если бы Киев бомбили. А мы бы радовались, радовались…

— Ничего мы бы не радовались, — ответил Костик. — Мы же не они.

Укрывшись во дворах, мы ждали еще снарядов. Но их не последовало. Ведь эта бомбежка — первая и пробная. Теперь демократическая европейская власть Украины будет с трясущимися ляжками ждать реакции России. А Россия в очередной раз ограничится дипломатической нотой МИДа и праведным возмущением. Мы же продолжим жить в неопределенности и страхе.

Позже стало известно, что от авиаудара практически сразу погибло восемь человек. Среди них был Сан Саныч Гизай, выдающийся человек, занимавшийся раскопками и перезахоронениями солдат Великой Отечественной. Мой отец знал его. Они оба были пограничниками, только мой батя служил на Дальнем Востоке, а Гизай был афганцем. Много лет подряд отец фотографировался с ним на День пограничника 28 мая, у него целая подборка довольно однотипных фоток разных лет. Гизая он очень уважал. После его гибели, папа рассказал, что Сан Саныч предчувствовал что-то плохое, сильно похудел. На последнем для него Дне пограничника Гизай сказал:

— Я, наверное, уже все…

Что это значило? Усталость от работы или предчувствие беды? Я не раз слышал истории о том, как люди за некоторое время до своей смерти, предчувствовали ее и сами говорили об этом. Так было с несколькими моими знакомыми.

В моей душе в этот черный день произошло опустошение. Смерть находилась не так далеко, как раньше. Она летала рядом, широко раскрывая свои клещи, люди гибли каждый день, знакомые и незнакомые. И не хотелось думать о том, что это только начало, что будет больше жертв, больше крови.

Мы с Костиком простояли во дворах пару часов. К нашему счастью, больше в тот день город не бомбили. Понятно было, что делать здесь больше нечего и мы, попрощавшись, разошлись. Я шел вниз мимо русского драмтеатра на остановку. Как меняется город и привычные места. В последний месяц, после захвата ополченцами Луганской администрации и размещения там базы Болотова, приходилось часто бывать здесь на пресс-конференциях. Выступление лидеров самопровозглашенной республики собирало много журналистов. В основном, российских. Бывали там каждый Божий день, в жару и дождь, ждали рядом со зданием, курили возле урн под каштанами. Как раз там, где прошлась огненная завеса истребителя… Мы могли быть внутри на третьем этаже, в том кабинете. Впрочем, на следующий день я там и оказался. Удивительно, но некоторые стекла уцелели, хотя в кабинете было много мусора, осколков и камней…

Остаток дня я не помню. Добрался домой на съемную квартиру в автоматическом режиме. Наверное, шеф еще попросил поработать из дома. Наверное, говорили с Леной, рассказывал ей обо всем, что случилось, что-то обсуждали.

Один из самых ужасных дней подходил к концу. Прохладный вечерний ветерок был таким же, как и в другие дни. Второго июня, после всех взрывов, автоматных очередей, раненых, убитых, плачущих, я понял, что отныне война станет правилом. И уже отсутствие обстрелов и погибших будет восприниматься как что-то из ряда вон выходящее. Я закрыл глаза, наслаждаясь прохладой квартиры, Лена мерзла. Я подвинулся к ней ближе и обнял. Она дрожала.

Перекати-поле

и что в ней гнусного…

Она в страшном одиночестве того, кто сражается, и того, кто остается в тылу,

в позорном отчаянии, охватившем всех,

и в нравственном падении,

которое со временем проступает на лицах.

Наступило царствие зверей.

Весна проходила для Ксюши тяжело. В этот светлый период у нее, независимо от положения дел в личных отношениях, неизменно была депрессия, приводившая к нервным срывам, а порой и болезням. Сейчас же было особенно худо, потому что на носу — защита диплома и выпуск. Выпуск во взрослую жизнь.