Вася вышел из больницы и сам принялся за лечение ненаглядной. Он жестоко избивал ее каждый раз, когда ловил на употреблении. Чечня описывала это так: «Муж уснул. Стою у зеркала, горит свеча, у меня уже в вене иголка, я контроль делаю. Вижу в зеркало, что Вася тихо заходит и баяна пока не видит. У меня есть выбор – либо тихо все убрать, либо получить пиздюлей. И я думаю – а, пусть пиздит, все равно не почувствую!»

Когда Рада забеременела, то колоться не бросила. Да и врачи говорили, что опасно резко бросать употреблять наркотики и лучше вынашивать плод в привычном ритме жизни. Здоровые дети у наркоманок рождаются намного чаще, чем принято считать. Но Вася понимать это отказывался и бил Чечню ногами в живот. «Там ребенок твой!» – умоляла его цыганка. «Молчи, сука!» – кричал Вася. У нее случился выкидыш, после этого она полгода не произносила ни слова. Просто замолчала. Васек испугался, просил прощения, и Рада простила, потому что любила его. Вася был ее первым и единственным мужчиной. Когда она забеременела во второй раз, ребенка удалось доносить, несмотря на побои. Родилась здоровая дочка. Но случилось новое несчастье – семью нашли братья Рады. Цыгане требовали, чтобы Чечня с ребенком вернулась в табор, не срамила их, живя с русским. Когда та ответила, что не пойдет с ними, забрали у нее дочь.

Рада мучилась невероятно. Вася предлагал ей все забыть и родить другого ребенка. Связываться с цыганами и забирать девочку обратно ему совершенно не хотелось. Жить без дочки Рада не смогла и ушла обратно в табор.

Теперь они жили втроем – ясновидящая сестра, Рада и ребенок. После смерти отца денег стало намного меньше, но братья им помогали, правда, старались перекрыть Раде доступ к героину. Левая рука прогнила уже до кости – но гангрену Рада так и не лечила, утверждая, что это ерунда и ее просто сглазили, «такой глаз нехороший оказался у женщины».

Над Радой и преступлением, за которое она вновь оказалась на нарах, смеялись все. Это ж надо – получить двенадцать лет за сапоги!

Потерпевшая, разбитная крепкая девка, рассказывала, что возвращалась вечером домой по лесополосе. Навстречу ей вышла цыганка и потребовала денег, но получила отказ. Тогда цыганка толкнула ее в грудь и, когда жертва упала, попыталась задушить веткой дерева. («Вот гонит, а, девочки? Сучка! Как можно вообще задушить веткой?» – возмущалась Чечня.) Злодейка забрала мобильный телефон, сняла с ограбленной девицы сапоги и скрылась в неизвестном направлении.

По версии Чечни, дело было так. Она гуляла в лесу и услышала крик о помощи. Подбежала, а на земле девушка лежит пьяная и говорит: «Вот, меня только что изнасиловали! И даже сапоги забрали!» А потом, мол, из корысти на Чечню стала наговаривать, раз та рядом оказалась, – чтобы хоть кто-то возместил ей ущерб.

Во второй раз цыгане Раде помочь не захотели. Судья добавила к условным десяти годам за наркотики еще два за грабеж – путем частичного сложения.

Сидя без передач, она с ужасом думала о поездке в колонию. «Я ж всех наших в свое время обнесла-наебала… – жаловалась сокамерницам Чечня. – Убьют меня там чавэлки! Не доживу до освобождения! А может, доживу? Сейчас мне двадцать шесть. Выйду – почти сорок будет. Дочка невеста будет и не признает, Вася на другой женится… Одна радость – врачиха сказала, руки залечат. Никогда не думала, что кожу с жопы на руки можно перешить!»

Котики

«Как все они тут помещаются?» – иногда поражаются молодые прокурорские работники или редкие журналисты, если их заводят в камеру. «Ну как… Как в большой коммунальной квартире!» – привычно отшучивается дежурная сотрудница. Некоторые визитеры опускают голову, когда видят беспомощные улыбки на бледных лицах женщин в ответ на эту осточертевшую фразу. Сгорбленные фигуры переминаются в проходах между шконарями в своих бесформенных тряпках, смотрят в пол, изучают щели в половицах и завидуют тем, кто сейчас выйдет из этой проклятой переполненной камеры и пойдет по улице домой.

Любая коммуналка покажется раем по сравнению с этой невыносимо дымной комнатой, которая окрашена в грязно-зелененький, где места у человека меньше, чем на кладбище, где нельзя уединиться ни на секунду. В коммуналке можно самому, когда захочется, выключить свет, проснуться не по режиму, уйти в другую комнату и не видеть соседей – впрочем, в коммуналках так же редко встретишь адекватных людей. Например, в нашей коммунальной квартире соседи Клавдия Карповна, которую все звали просто Клавкой, и тучный Петрович занимали одну небольшую комнату, зато мы впятером с бабушкой – целых две. Клавка была высохшей, востроносой скандальной старухой с платком на седой голове, Петрович же, с небольшим якорем, вытатуированным на руке, отличался привычкой выходить ночами курить «Беломор» и глухим кашлем.