Читаем Фуше полностью

Масштабы деятельности Фуше и Колло по наведению «порядка» в мятежном Лионе устрашающе велики. Однако было бы неверно утверждать, что практика дуумвиров была чем-то исключительным, не вписывающимся в тогдашние представления о патриотизме. По всей Франции трудно было отыскать место, где не гремели бы залпы, не лилась бы кровь, не отправлялись на казнь все новые и новые жертвы. В Тулоне «умиротворением» занимался Фрерон, похвалявшийся тем, что с момента его появления в городе «ежедневно падают двести голов»^{133}. В Аррасе крамолу искоренял Жозеф Лебон, бывший однокашник Фуше по парижской семинарии. О свирепости и кровожадности Лебона ходили легенды. Рассказывали, что проконсул осудил на смерть двух юных девиц только за то, что они играли на клавесине, причем не что-либо, а ультрапатриотическую Ga ira[18]. Дело в том, что девицы неудачно выбрали день для своих музыкальных занятий, тогда, когда прибыли известия о поражении республиканцев под Валансьеном. «Сверхбдительный» Лебон расценил их поступок как проявление радости по поводу бедствий Отечества и отправил их под нож гильотины. Аррас — вотчина Лебона — превратился в большой застенок. «При вступлении в город, — вспоминал современник, — я был поражен отпечатком уныния и ужаса на всех физиономиях: на мой вопрос о причине на меня смотрели недоверчиво и отходили молча. Что такое необыкновенное могло произойти? Едва пробираясь сквозь толпу, сновавшую по мрачным и кривым улицам, я скоро достиг площади Рыбного рынка. Первое, бросившееся мне в глаза, была гильотина, грозно возвышавшаяся над безмолвной толпой. Перед ней был старик, которого привязывали к роковой доске. Вдруг раздались трубные звуки. На эстраде, занятой оркестром, сидел молодой человек в фуфайке с черными и голубыми полосками; осанка его скорее напоминала монашеские привычки, а не военные, а между тем он небрежно опирался на кавалерийскую саблю, громадный эфес которой изображал шапку свободы; ряд пистолетов украшал его пояс, а на шляпе его, надетой на испанский манер, развевалось трехцветное перо. То был… Лебон. В данную минуту его гнусная физиономия оживилась ужасной улыбкой; он перестал бить такт своей левой ногой, трубы замолкли, и по его мановению старик был положен под нож. Тогда перед Мстителем за народ предстала личность, нечто вроде полупьяного актуариуса, которая хриплым голосом прочла приговор… При каждом параграфе оркестр брал аккорд, а по окончании голова несчастной жертвы упала при криках «Да здравствует республика!», повторяемых соучастниками свирепого Лебона…. казненный был г. Монгон, прежний комендант крепости, осужденный за аристократизм. Несколько дней тому назад на том же месте казнили г. Вие-Пон, все преступление которого заключалось в том, что у него был попугай, крики которого показались похожими на восклицание: «Да здравствует король!». Попугаю грозила одинаковая участь с его господином, но он был пощажен… благодаря заступничеству гражданки Лебон, которая обязалась обратить его на путь истинный. Гражданка Лебон была монахиней аббатства Вивье. В этом отношении, равно как и во многих других, она была достойной супругой бывшего невильского священника. Она имела большое влияние на членов комиссии Арраса, где заседали в качестве судей и присяжных ее шурин и трое дядей. Бывшая монахиня столько же жадна была до золота, как и до крови. Раз во время спектакля она решилась произнести в партере тираду: «А что, санкюлоты, пожалуй, скажут, что гильотина не для вас! Что же вы зеваете! Нужно искать и выдавать врагов отчизны. Если вы откроете какого-нибудь дворянина, богача, купца, аристократа, донесите на него и получите его деньги». Злодейство этого чудовища равнялось только злодейству ее мужа, предававшегося всевозможным излишествам. Часто после какой-нибудь оргии он бегал по городу, обращаясь с непристойными шутками к проходящим, потрясая саблей над головой и стреляя из пистолета над ушами женщин и детей^{134}.

Людям состоятельным при Лебоне жилось несладко. Аррасский проконсул предложил Робеспьеру «пересмотреть закон 17 сентября 1793 года в следующем смысле: всякий человек, имеющий доход, будет арестован как подозрительный, если он не проявил себя с начала революции постоянным и неподкупным другом народа при наиболее серьезных обстоятельствах».

Поведение Лебона в Аррасе находит полное одобрение и поддержку робеспьеровского Комитета общественного спасения. Выступая в Якобинском клубе 6 мессидора II года (24 июня 1794 г.) Кутон заявил: «Лебон возродил департамент, где находился в миссии, и принес ему так много блага, как только возможно»^{135}.