Читаем Филумана полностью

Живо, с острым чувством вины, я представила маму, ры-даюшую в милиции А чем милиция поможет? Кто тут вообше поможет? Бедная мама, потеряла мужа, а теперь еще и дочь!

Мама, да не потерялась я, не волнуйся! Я здесь, гуляю себе спокойно, тихо, хорошо! И лес совсем не страшный, и местная девочка со мной, не даст заблудиться!

Я тяжело вздохнула, бодро осмотрелась, стараясь отвлечься от своих грустных мыслей.

Гуляла только я – Меланья бегала, сверкая голыми пятками из-под сарафана, серого от старости и от ветхости. Бегала взад-вперед, не останавливаясь, то обгоняя меня, то отставая, то вновь обгоняя.

– Как твой пальчик? – поинтересовалась я.

Она на секунду притормозила возле, ткнула мне под нос указательный палец, и я убедилась, что заживление идет полным ходом: новая, розоваяТсожица уже почти прикрыла белую косточку. Торчало только ее белое острие. Но и его можно было издалека принять за ноготь. До самого же ногтя, как я поняла из мимолетной мысли маленькой лесной знахарки. дело еще дойдет не скоро – недели через полторы.

Меланья поскакала дальше по своим делам, а я задалась вопросом: кто же она в жесткой иерархии этого мира? Маленькая, но яркая представительница волхвовского сословия.

Литка Если взять критерием умение – и страстное жела-ние! повиноваться приказам, как характерный признак ан-тов. то проверить легко.

– Меланья, – приказала я (не строго, не жестко, а как будто это само собой разумеется), – принеси мне здешний самый красивый цветок!

Она кивнула, и мелькнувший в ее голове зрительный образ «самого красивого цветка» меня не разочаровал. Фонтаном фиолетово-крапчатых, капризно выгнутых лепесточков он напомнил мне шедевр цветочного искусства, стоящий на окошке у нас в лаборатории, – любимое детище медсестры Веры Максимовны.

Меланья умчалась, а я присела на старое поваленное дерево и принялась ждать.

Когда срок ожидания показался мне слишком уж большим, я направилась за Меланьей, ориентируясь на единственный в округе комочек светящихся мыслей. Чем ближе я подходила, тем отчетливее воспринимала то, что видели глаза Меланьи: укромную полянку, в самую середину которой бил сноп солнечных лучей. Ковер скромных желтых цветочков, усеявших поляну, сиял под лучами, как второе солнышко.

Девочка смотрела, не отрываясь, уже несколько минут. Просто любовалась.

Остановившись рядом, я согласилась: – Красиво. Но где же тот красивый цветок, который ты должна была принести? Меланья удивилась: – Так ты уже прошла его.

– Да? Не заметила. Я же не искала его. Я ведь тебе говорила цветок принести. Сорвать и принести.

– Зачем же сейчас срывать? Если срывать, так это ближе к вечеру, когда солнце совсем уже наклонится. Тогда можно сорвать. Потом вымочить в еловом отваре, добавить толченого сребролиста, дать отстояться…

– Подожди, подожди. Я не собиралась делать из самого красивого в лесу цветка какой-то отстой. Я собиралась просто смотреть на него.

– Так иди и смотри. Рвать-то зачем? И я почувствовала, как при одной мысли о том, что цветок можно взять и сорвать «просто так», она ужаснулась. На мгно> вение оторопела и тут же четко определила мое место: чужой человек, а значит, враг.

– Я не враг тебе, – мягко сказала я, потянувшись погладить ее по спутанным волосам.

Она холодно отстранилась. Я была враг лесу, а следовательно, и ее враг.

Так, приказов она не выполняет и выполнять не стремится. Похоже – не ант. А как насчет внедрения моей воли непосредственно в ее мозг?

Я прикрыла глаза, обняла своей мыслью светящийся клубочек чужого сознания и попыталась пригладить – примерно так, как собиралась поступить с ее давно не чесанными волосами.

И опять неудача. С тем же успехом я могла попытаться пригладить клубок стальной проволоки. Ее сознание сопротивлялось покруче, чем у Никодима! Даже не сопротивлялось– просто не реагировало. Игнорировало напрочь! Как там, в красивом латинском изречении, читанном мною где-то (чуть ли не у Лема): игнорамус эт игнорабимус? Не знаю и знать не хочу?

Мне еще не приходилось экспериментировать с сознанием господ, но, по-моему, так жестко противодействовать навязыванию чужой воли может только господин. Или госпожа. Маленькая, некрасивая, с вечно спутанными волосами, но – госпожа.

Вот так номер! Я-то думала, что главные прислужники нечисти – анты из антов, самые наипослушнейшие. А оказывается, с нечистью заодно были и несостоявшиеся господа.

Кто же их вытеснил в лес, отобрав ухоженные поместья и трудолюбивых антов? Михаил что-то упоминал про смутные времена и междоусобные войны. Не тогда ли часть господ и оказалась за пределами здешнего стройного феодального общества?

А может, история была еще гаже? Не получилось ли так, что кучка господ в той кровавой междоусобице попыталась взять в союзники нечисть? Опереться на всеобщего врага? Тогда вполне логично, что все люди объединились в борьбе с ренегатами. И победили. Загнав вместе с нечистью в непроходимые леса и болота, – там и им самое место, иудам рода человеческого!

– Меланья, – осторожно спросила я, – а ты повелителей леса любишь?