Читаем Европа — Азия полностью

Иван приглядывал этот костюм за год до съемок. Он еще не знал, что будет снимать, но точно знал, что костюм будет играть главную роль. Этот серый костюм висел на манекене в одном из московских магазинов для ебанатов, которые получают зарплату и делают отчисления в пенсионный фонд. Костюм висел и зиму, и весну, и осень. И манекен не раздевался, и никто не покупал костюм в витрине, — и солнце сделало свою работу: костюм выцвел со стороны, смотрящей на улицу, и стал таким суперским, что Иван решил снять его в кино, а мы скоро откроем специальную линию выцветшей одежды. Мы арендуем солнечную сторону Москвы под отстойники одежды — это будут такие специальные стеклянные шоурумы (хуй знает, что это такое, но слово достаточно солидное, чтоб под него дали кредит в банке), где одежда будет выцветать, отстаиваться как коньяк — чем дольше простояла на солнце, тем дороже. Нет, правда, одежда становится неповторимой, если она выгорела с одной стороны, а с другой чиста и невинна. И потом всякие дольчи, габбаны будут просить нас — выцветать их одежду, и мы...

— А почему метакса не метакса?

Мы посмотрели на Митю, пригубившего коньяку, и проснулись. Так, руки, ноги... «Чайка», метакса, все остальное, включая зубную нить, было сном.

— Слава Богу! Бежим!

Мы вырвались из «Чайки» на улицу. Был вечер. Какого дня — никто не помнил! Так мы спаслись от кошмара, который мог тянуться всю жизнь. С той поры мы четко решили не спать по чеховским отстойным местам и контролировать реальность, ведь мы должны снять фильм! Мы пошли отдыхать по номерам, а Мите напоследок сказали: «Митя, какую, на хуй, метаксу ты ждал в ресторане «Чайка» гостиницы «Чайка» города Советский Ленинградской области?!!»

— Хуякса, в лучшем случае. Вот как называется то, что ты выпил. Оглянись вокруг!

Митя оглянулся и увидел, как в темноте стали пробегать тени со стамесками и молотками.

— Это не плотники и не свободные каменщики, Митя! Это местные жители! Днем они делают метаксу, а сейчас они ищут чего-нибудь на ужин!

— Пора спать! — промяукала та, кого мы звали Татьяной.

— Если утром не ослепнешь — значит везунчик! — Папа хлопнул сына по своему любимому выцветшему костюму и потопал в номера, и мы вслед за ним.

Утром мы не пошли на завтрак. И правильно сделали. На площади перед гостиницей по росту в две шеренги стояла вся наша съемочная группа. К Ивану подбежала помощница режиссера Алла. Строгая и дерзкая, сейчас она была необычайно взволнованна.

— Здраствуйте, братья. Здраствуйте, Иван... Мы ждем вас второй день... Волновались... Думали, если сегодня вы не выйдете из «Чайки», мы разъедемся... мы бы побежали так же позорно, как войска Искендера Двурогого из Индии, почуяв слабость в своем командире...

Алла долгое время проработала на киностудии какой-то бывшей братской республики, а еще она была тайно влюблена в Колина Фарелла, поэтому четко разбиралась в полководцах и предательстве. Алла отвесила нам народный поклон и отступила назад, открыв нас толпе кинематографистов и открыв эту же толпу нам.

Вот и настала та самая секунда, когда нужно было подумать и сказать вслух, зачем мы здесь, что этим людям ждать и на что надеяться.

— Братья и сестры! Мы должны снять этот фильм! Если начал, надо закончить, иначе на всю жизнь можно остаться импотентом! В нашей стране так мало нормального кино и так много тех, кто накуривается! Вы не видите связь? Я не накуриваюсь! Братья?

— Никогда!

— Братья никогда! Может быть, мы пьем, но это полезно! Человек, накурившийся хоть раз в своей жизни, навсегда проебал себе мозги! Человек пьющий — открывает в своем теле форточку, чтобы душа могла смотреть на мир и радоваться. Мы с братьями показывали нашей душе город Советский, поэтому нас так долго не было. Но теперь настало время взять в руки бутафорию и штативы и снять наш фильм!

Женщины плакали, дети нервно скрипели подгузниками, мужчины кричали «ура!», пьяных финнов забирал автобус, птицы пели любовные песни над нами, и два ястреба взвились вверх и стали кружить над гостиницей, как когда-то над Атиллой, который вел свои войска на Рим. Так начался третий великий день нашей съемочной эпопеи!

Иван дал себе и нам тридцать дней. Срок нереальный для России. Снимать фильм за тридцать дней не может никто. А тот, кто говорит, что может, — врет.

— Даже не просто врет, а нагло пиздит!

Но мы решились. Наш фильм был на натуре, а это значит, что мы полностью зависим от солнца и от погоды.

— Ну, от погоды мы уже не зависим, — сказал Иван и повел нас в лес. Мы подошли к дому, который когда-то был финским. Зажиточные финны жили там, пока границы нашей страны не отодвинулись на их территорию, — финны уехали в свою финнию, а дома бросили. Дома простояли много лет, одичали, но все еще были похожи на что-то.

— Финны строили на века... — Иван подошел к двери и открыл ее. Мы вошли в дом. В камине горел костер. У камина висели шерстяные носки, готовые к секретному всовыванию подарков Сантой.

— Еще ведь не Новый год!