– Но вы, ваше величество, никогда не стали бы их игнорировать. Вернее, если бы и стали, то лишь потому, что прочли бы их и не смогли согласиться, а не потому, что ни слова бы не поняли.

Мне стало его жалко.

– Фрэнсис, позвольте предложить вам мой анализ ситуации. Я вижу это так: обладателю столь выдающегося ума, как ваш, очень трудно служить человеку, который во всем вам уступает. Очень трудно подчиняться тому, кто и в подметки вам не годится. Но человек поистине мудрый способен лавировать по ветру, терпеливо выжидая, когда подвернется шанс. Терпение – разновидность мудрости. Равно как и печальный вывод Екклесиаста: «И видел я под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство»[17].

– И в чем тогда смысл? – вопросил он.

Он был поразительно умным. Вероятно, умнейшим человеком во всем моем государстве. Сообразительным можно родиться, а вот чтобы обрести мудрость, нужно время.

– Быть может, в радостном изумлении, когда в один прекрасный день фортуна улыбнется вам в тот миг, когда вы уже совсем утратите надежду. – В голову мне вдруг пришла одна мысль. – Фрэнсис, я могла бы назначить вас чрезвычайным королевским советником, но вы говорите, что юриспруденция вам не по душе.

– Но если мне все же придется ею заниматься, я был бы счастлив заниматься ею ради вас.

– Это не полноценная должность. Я буду посылать за вами только тогда, когда у меня возникнет в вас надобность, время от времени… чтобы проконсультироваться. В этом смысле вы будете моим консультантом.

– Я понимаю. Я продолжу зарабатывать себе на хлеб, оказывая услуги Эссексу. Но буду всегда рядом на случай, если понадоблюсь вам.

– Да. Это исчерпывающее описание. Так вы согласны?

– Могу я публично именовать себя советником королевы?

– Разумеется.

– Ваше величество, я буду вечно вам… я чрезвычайно вам благодарен.

Ну вот, теперь в моем распоряжении самый проницательный юрист в стране, и все это за право называть себя моим советником. Моя знаменитая расчетливость в деле.

<p><strong>29. Летиция</strong></p>

Ноябрь 1594 года

Нет, от этого трезвона не было решительно никакого спасения! Я раздраженно рванула прикрывавшую окно плотную штору, пытаясь хотя бы немного приглушить доносившийся снаружи колокольный звон.

Годовщина славного восхождения Елизаветы на престол. Тридцать шесть лет. Что же они устроят в сороковую годовщину? Обяжут всю страну преподносить ей подарки? Мой сын был занят последними приготовлениями к турниру, наводил лоск на дурацкий костюм. Что-то на тему заледеневшего рыцаря. Все эти траты. Вся эта никому не нужная мишура. И все в то время, когда деньги очень пригодились бы нам, чтобы обставить Эссекс-хаус, как подобает графскому статусу.

Я обвела взглядом просторную комнату. Мне почти удалось восстановить обстановку, уничтоженную по приказу Елизаветы: на стенах вновь висели плотные тяжелые гобелены, сальные свечи помаргивали в подсвечниках, а посреди комнаты гордо красовался длинный дубовый стол, украшенный вычурной итальянской скульптурной композицией. Да, откуп на сладкие вина приносил нам неплохой доход. Мне даже удалось выкупить кое-какие драгоценности, которые нам пришлось заложить, а самым последним моим приобретением была карета и четверка белых лошадей. Я обожала кататься на ней по улицам Лондона; еще больше мне нравилось, когда люди принимали меня за королеву. А почему нет? Мы были похожи не только внешне, но отчасти даже и манерой держаться. Мы могли бы сойти за сестер-близнецов, только она любила день, а я – ночь.

Кристофер нечасто сопровождал меня в этих поездках. Временами меня утомляла неразрывная связь с человеком, столь откровенно непритязательным в своих вкусах и привычках. Он был начисто равнодушен к внешним атрибутам богатства и совсем не интересовался придворной суетой. Он предпочел солдатскую жизнь в походах. Это было у него в крови. Оставалось утешаться лишь тем, что и в любовных утехах аппетиты у него были солдатские.

Любовные утехи… В последнее время они стали занимать в моей семье слишком уж много места. Моя дочь Пенелопа поддалась обаянию Чарльза Блаунта и теперь была от него беременна. Дороти, весьма кстати овдовевшая, не успев похоронить Перрота, выскочила замуж за Генри Перси, странного малого, который из-за своих научных и алхимических экспериментов заслужил прозвище «граф-колдун». Что же касается Роберта… толки о его романе с придворной дамой Элизабет Саутвелл наверняка в самом скором времени дойдут до королевы. Ну и что мне делать с моими любвеобильными отпрысками?

Моя собственная любвеобильность хотя бы принесла мне два титула. А вот что могли получить они, кроме скандальной репутации, было не очень понятно. Похоть должна служить какой-то цели; похоть следует использовать как наживку. Надо быть круглым дураком, чтобы не суметь извлечь из нее совсем никакой выгоды.