Представления «Мальтийского еврея» шли в Лондоне при полных залах, и строка «А чтоб играть трагедию еврея, который счастлив тем, что стал богат»[15] заставляла зрителей жаждать крови Лопеса. Эссекс триумфально проехал по улицам, провозглашая благополучное раскрытие дьявольского заговора во главе с гнусным евреем, и вскоре толпа бесновалась, громогласно требуя казни Лопеса. Ненависть к испанцам, смешавшись с ненавистью к евреям, превратилась в полномасштабную истерию.

Толпа сполна получила свое кровавое зрелище. Перед казнью доктор Лопес заявил с эшафота, что невиновен и что любит королеву превыше даже самого Иисуса. Его слова были встречены насмешками и улюлюканьем. Да Гаму постигла та же участь, зато Тиноко развлек зрителей тем, что пережил повешение и, когда его вытащили из петли, вскочил на ноги и набросился на палача. Никаких шансов, впрочем, у него не было, ибо два солдата скрутили его, и чудовищная экзекуция продолжилась.

Все эти подробности поведал мне Роберт Сесил, когда явился, чтобы преподнести изъятое у доктора Лопеса кольцо, которое тот получил из рук самого короля Филиппа в уплату за его гнусное деяние. Кольцо было изящное, с рубином в золотой оправе.

– Оно похоже на женское, – заметила я. – Вы уверены, что это не кольцо его жены?

– Мы ни в чем не уверены, ваше величество, – с угрюмым видом отвечал Сесил. – Мы просто не могли подвергать вас риску.

– Жестокая необходимость безопасности, – сказала я. – Или, как говорят в народе, «береженого Бог бережет». Вот только, Роберт, ценой, которую нам пришлось заплатить, стала человеческая жизнь. Человеческие жизни.

– Когда речь идет о вашей жизни, не может быть места никаким сомнениям, никаким поблажкам.

На подступах к Сент-Джеймсскому дворцу все еще бродили распаленные казнью шумные толпы. Половина была пьяна. Меня передернуло. Эссекс собственноручно поднял волну общественной истерии, чтобы добиться-таки своего. В глубине души я не могла отогнать ощущение, что за делом доктора Лопеса стоит что-то иное, что-то выгодное Эссексу. То, что он смог зайти так далеко, доказывало: теперь он обладает против меня оружием столь же действенным, как яд, – он показал, что способен использовать общественное мнение к собственной выгоде и не колеблясь сделает это снова.

<p><strong>28</strong></p>

Август 1594 года

В этом году традиционную летнюю поездку решено было не предпринимать. Дни шли, а ледяные дожди все не кончались и не кончались, прямо как во времена Ноя. Если наша страна не стала океаном и нам не пришлось строить ковчег, то лишь потому, что влага впитывалась в поля и превращала реки в бурные потоки, которые несли свои воды в океан, пруды – в озера, а озера – в моря. Если только всходы не способны расти под водой, никаких перспектив снять урожай у нас не было. Весной фруктовые деревья отцвели как обычно, но завязи сгнили прямо на ветках и опали.

В классических мифах чередование сезонов нарушалось из-за какого-нибудь недовольства на горе Олимп или опрометчивых действий ничего не подозревающего смертного. Деметра, оплакивавшая похищенную дочь Персефону, погрузила землю в вечную зиму, так что она стала бесплодна и прекратила давать урожаи. Священное Писание учит нас, что Господь «заключит небо, и не будет дождя, и земля не принесет произведений своих», если мы отвернемся от Него. Подозревать недовольство на горе Олимп едва ли стоило, но что, если Господь наказывал нашу землю за какой-нибудь тайный грех?

Нет, нет, подобные мысли следовало гнать. Я могла заглянуть в глубины собственной совести, но не могла сделать то же самое с каждым из моих подданных. Доктор Лопес… Я покрутила на пальце испанское кольцо. Я носила его вместе с коронационным перстнем в напоминание о том, что, хотя я и помазанница Божия, и власть над Англией дарована мне свыше, это не значит, что я могу принимать преданность моих подданных как нечто само собой разумеющееся. Я должна постоянно быть начеку. Но вопрос виновности доктора Лопеса по-прежнему не давал мне покоя.

На исходе июня ударили такие холода, что погибли новорожденные ягнята. В июле шел град, а теперь вот в августе пришли вести о снегопаде в Йоркшире. И все это время не переставая лил дождь.

Я решила перебраться в Нонсач, охотничий замок моего отца милях в двенадцати от Лондона. Прежде там жили другие люди, и лишь два года назад он вновь перешел в мои руки, поэтому не утратил еще для меня прелести новизны. В моем возрасте оказаться владелицей замка, в котором я не знала бы каждый коридор и каждое окошко как свои пять пальцев, было редкой радостью. К тому же это позволяло мне побывать в деревне и своими глазами увидеть, что происходит в полях и в садах.

Ехать я была вынуждена верхом под паланкином, который колыхался вокруг седла, поскольку дороги размыло так, что королевский экипаж не прошел бы. Весь домашний скарб тоже пришлось нагрузить на мулов и приторочить к спинам лошадей. Я постаралась не брать с собой ничего сверх самого необходимого.