Читаем Эхо Антеора полностью

– Я ведь говорил, что переходить между мирами можно лишь дважды? Для меня обратный путь навсегда закрыт… Но, по правде, если бы я даже имел возможность вернуться, я бы ею не воспользовался. Я обязан защищать это место, пока у меня хватит сил. – Он поднялся и сделал шаг назад, широко раскинув руки. – Оглядись вокруг, Лу. Это Реверсайд. Целый мир, и он настоящий, и, каким бы жестоким он ни был, это мой дом. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – порывисто воскликнула Лу. – Не понимаю! Как я могу понять? Всю жизнь я провела в скитаниях, я в самых смелых мечтах не надеялась, что у меня когда-то будет место, которое можно назвать домом! Но потом появился ты, и все изменилось… Пусть Каур оставался жестоким, я начала верить, что у меня в нем есть дом… Мой дом был там, где и твой. Но ты… ушел, ты бросил все, бросил меня, и ради чего? Ради… вот этого?!

Она махнула в том направлении, где, как ей казалось, вдалеке отсюда высился погребальный монолит и зияла огненной пастью бездушная яма. Даже если Лу не считала здешних обитателей людьми, даже если она все еще не до конца смирилась с реальностью этого мира, она не могла не осознавать, что все, происходящее тут, кошмарно и несправедливо. Теперь она понимала, почему путешествие с Кэлисом через лагерь показалось ей таким жутким: в каждом встречавшемся на их пути лице, даже смеющемся или поющем, скрывалась та же болезненная обреченность, что и у зараженных в лазарете, – та же, что нависла над всем этим местом гнетущей мрачной пеленой.

– Ты говоришь, что не понимаешь, но это неправда. – Хартис устало потер переносицу. – Ты понимаешь, прекрасно понимаешь: иногда то, что нам дорого, заставляет нас делать вещи нелогичные, противоречащие здравому смыслу. В противном случае тебя бы здесь не было. Мы оба знаем, что ты не могла просто так очутиться на этой стороне. Это не случайность, Лу. Ты, пусть даже не веря моим россказням, даже не осознавая толком, куда я направился, последовала за мной.

– Не заблуждайся, господин! Я пошла за тобой, потому что не знала, что еще мне делать! Потому что ты бросил меня одну на произвол судьбы, ничего не понимающую вчерашнюю невольницу!

– Какой же упрямой надо быть, чтобы прикидываться, что не справилась с тяготами свободной жизни, лишь бы не признавать свои истинные чувства! – Хартис снова приблизился, навис над нею, раздувая ноздри и оскалившись, как разъяренный зверь, становясь поразительно похож на медведя, вытатуированного на его груди. Лу вскочила, взвинченная, толкнула его и с остервенением бросила:

– Какое тебе дело до моих чувств, если ты просто оставил меня и ушел!

Она ощутила, как по щекам заструились слезы, и закрыла лицо руками. Хартис вдруг подался вперед и прижал ее к себе. Лу замолотила кулаками по его груди, пытаясь отпихнуть, но хватка лишь крепла, и в конечном счете девчонка сдалась, судорожно всхлипывая в родных, теплых объятиях. Большая ладонь ласково, успокаивающе поглаживала ее по голове.

– Лу, лучик мой, – шептал Хартис. – Я не заслуживаю прощения, но все же прости меня. Постарайся понять… Как бы я ни хотел, я не мог забрать тебя с собой, это было вне моей власти. И каким бы сильным ни было желание убедить тебя пойти следом, гораздо сильнее был страх, что с тобой что-то случится. Мне было невыносимо оставлять тебя, и все же я оставил; я смог уйти, потому что решил, что так будет лучше, что там ты будешь в меньшей опасности. Да, я не верил, что ты сможешь миновать Распутье, но вовсе не потому, что считал тебя слабой – ты сильная, очень сильная, лучик мой; но ты прошла через столько ужасных невзгод в детстве, и я боялся, что фантомы создадут для тебя иллюзию счастья, которого ты не ведала, и ты уже не захочешь ее покидать… Поэтому я сбежал – надеялся, что ты возненавидишь меня за такой поступок и постараешься забыть, и станешь жить новой жизнью. Перед уходом я сделал все, что мог: заплатил стражникам на ближайших улицах, чтоб они не обижали тебя, попросил Фарида за тобой приглядеть. Я дал тебе то, чего ты заслуживала – свободу…

Сопевшая ему в грудь девчонка лишь слабо фыркнула, усмехаясь над самой собой, над тем, с какой неприкрытой готовностью, даже рвением, в очередной раз наступает на эти грабли, как легко тает от этих пылких речей, от этого ласкового слова, которым Хартис всегда называл ее.