В дверь постучались. Вошла девушка. Синие джинсы и красная клетчатая рубашка. Русые волосы плотно завязаны в короткий хвост, правильные черты лица, которые никак не выделялись косметикой. Тот тип девушек, которые не стараются понравится, но вызывают симпатию естественной ненавязчивой красотой. Она льется изнутри, но слабо отражена на внешности. Лицо ее показалось Джастину знакомым.

Джастин по памяти пытался вспомнить свое расписание в ежедневнике, не назначено ли собеседование на это время.

— Здравствуйте, я Энн.

— Привет, — Джастин запихнул мышку в сумку.

— Я подруга Кати.

Джастин на секунду замер и застегнул сумку:

— С ней всё в порядке?

— Не совсем. Кое-что случилось. Она не хочет, чтобы ты знал, но я считаю — это неправильно. Ты должен знать. Так что прошу меня не выдавать.

— Что я должен знать? — Джастин приостановил сборы и не сводил глаз с лица девушки. Он указал ей рукой на кресло, и та присела на краешек с прямой спиной.

— Мне известно, что случилось в день рождения Кати. В тот вечер она переехала ко мне и всё рассказала.

Джастин опустил глаза. Голодная тошнота подступила к горлу, кожа покрылась гусиной кожей. Он успел расслабиться, предвкушая долгожданный отдых, и тело злобно протестовало против серьезных разговоров.

— Ее жизнь наладилась и вошла в спокойное русло. Но на днях мы узнали, что она беременна.

Энн замолчала. Джастин рассматривал руки на коленях, обдумывая полученную информацию.

— Она вроде жила с мужчиной.

— Да, но этот ребенок точно твой. Она говорила, что у нее были кое-какие проблемы с женским здоровьем, она лечилась и до… — Энн запнулась, — до того, как всё произошло, у нее около месяца не было секса с Филиппом.

Джастин облокотил подбородок на ладонь, упершись локтем о стол, и задумчиво разглядывал девушку.

— Катя собирается избавиться от ребенка, процедура назначена на понедельник. Я убеждена, она совершает ошибку.

— Нуу, она не считает нужным мне об этом сказать. Что ли меня это не касается?

— Что ли, — передразнила, рассердившись Энн, — после того, что ты сделал, стоит ли ее за это судить.

— Правильно, не стоит. Спасибо, что рассказала.

— И что ты будешь делать? — Энн уперлась руками в кресло, готовясь встать.

— Ничего, — Джастин дособирал нужные бумаги и сложил их в сумку. — Она не считает нужным мне сообщить, я не считаю нужным даже думать об этом. Пусть поступает, как решила.

— Она не в том психическом состоянии, чтобы рассуждать здраво! — Энн с силой оттолкнулась руками от ручек кресла. — Думаешь легко это, вырывать из себя ребёнка любимого человека? Да ты просто мужлан без сердца.

Джастин тоже встал и повесил на плечо сумку. Он ничего не отвечал. И не смотрел на Энн.

Подбородок у девушки двигался, словно она собиралась выплюнуть гадости, но произнесла одно лишь слово:

— Понятно! — развернулась и ушла.

39. Просьба Джастина

Кате снилось, что она сидит на полу полуподвального незнакомого помещения. Пол и стены выложены белыми плитками, в каждой отражается то появляясь, то исчезая одна и та же повторяющаяся картинка раппортом, черный силуэт мужчины в шлеме с оружием в руках. Нудно гудят стиральные машины, звук то грозно нарастает, то обрывается, как ворчание отступающей волны. Она вытаскивает из сушильной машины белую простыню. Белье плохо отстиралось, и Катя чувствует досаду глядя на размытые бурые пятна. Простыня длинная, сколько Катя не тянет, а та не заканчивается, но и не собирается у ее ног, уходит другим концом в невидимую пропасть, словно Катя перетягивает материю из одного портала в другой. Простынь закончилась, и она принялась загружать машинку вещами, но сколько она их не засовывала, в барабане оставалось полно места.

— Мама, ма, посмотри! Я собрал утенка! Я смог, у меня получилось!

Возле нее появился из воздуха мальчик лет пяти, грязные светлые волосы жидкими прядями приклеены к удлиненному черепу. Он держит в руках бесформенную конструкцию из палочек и металлических скоб связанных красными обрывками ткани. В выпуклых глазах мальчика светится гордость, возбужденная радость человека, достигшего цели года.

— Это же уродище какое-то, — крикнула Катя. Она выхватила инсталляцию из рук мальчика и кинула ее в сушильную машину. Схватила мальчика и с легкостью затолкала его вслед за поделкой, захлопнула люк и кинула монетку. Барабан завертелся, через стеклянный иллюминатор на Катю смотрели грустные, но всё понимающие глаза сына.

Она вздрогнула, проснувшись. Какое-то время Катя удивлялась тому, что естественное солнечное освещение так же холодно, как сияние флуоресцентных ламп прачечной из сна. Она медленно привыкала к мебели из белого дерева, яркому пятну цветов на столике. Мочевой пузырь требовал облегчения.

“Еще три дня, — думала Катя. — пережить три дня”.