Ему стали надоедать мамины манипуляции, и он немного волновался за Матильду. В церковь собаку не пустили, и ее пришлось привязать к ограде у входа на территорию храма. Могла прихожан облаять.

— Сынок, ты что, совсем на головку присел — в церкви матом ругаться?

Вероника опустилась на корточки, покрутила пальцем у Андрюшиного виска и быстро поспешила на выход. К тому же между рядов прихожан быстро зашнырял безбородый служитель культа с черным подносом, собирая пожертвования, а давать ему денег почему-то не хотелось.

…Ну вот. С Богом вроде договорилась, а то, что придется еще и с чертом договориться, об этом Вероника пока не знала.

Вечером явился блудный Самец. Принес огромный букет цветов, колечко с красивым изумрудом, бутылку "Вдовы Клико" и начал каяться заранее продуманной речью. Вероника вполуха слушала аргументы мужа, самым веским из которых был "бес попутал", язвительно улыбалась и равнодушно вертела колечко на длинном, с красивым маникюром мизинце. Потом спросила:

— Ты что, муженек, совсем умом тронулся — глухонемых трахать? Че, нормальных блядей вокруг мало?

— Бес попутал, — повторил Самец, не выходя из критического состояния по части доводов. — Я ее уволил.

— Кто бы сомневался! Ладно, живи, олень, — сказала Вероника и вдруг невзначай подумала про Будякина, о котором не вспоминала уже года три. — Ты у меня еще будешь рогами за высоковольтные линии цепляться, — провозгласила она и, виляя задом, вышла из кухни.

— Дядь Гена, иди сюда, — позвал Самец.

Дядя Гена появился из Андрюшиной комнаты, где он занимался с пареньком рисованием, помогая копировать гравюру Дюрера «Меланхолия», зашел на кухню и уселся за стол напротив хозяина. Самец распечатал бутылку «Вдовы», к которой они с Вероникой не притронулись.

— Пил такое? — грустно спросил он, разливая шампанское по стаканам.

— Пил и не такое, — чокаясь, ответил дядя Гена.

— Че делать-то, дядь Ген?

— Не знаю. Наверно, блудить так, чтобы никто об этом не знал, — ответил его собеседник. И добавил: — Если тебе, конечно, это надо.

Конго

Как и говорил дядя Гена, бизнес Арсения стал расширяться. Маркс с Энгельсом представили Арсению еще двоих облицовщиков, которых знали давно. Арсений встретился с ними, обговорил условия, ударил по рукам и на следующий день отправил их на новый объект в Солнцево. С одним из них, Юриком, уже через месяц пришлось расстаться: больно уж необязательный был человек! Пропивая заработок, мог на работу не выйти. С заказчиками спорил, и к тому же от него плохо пахло. Такого было стыдно представлять клиентам. Арсений не раз слышал упреки в его адрес, приходилось подменять Юрика другими мастерами, срывая их с важных объектов, и извиняться перед заказчиками. В итоге — выгнал. Юрик потом звонил, просился обратно, но Арсений, посоветовавшись с дядей Геной, был непреклонен. От таких людей надо избавляться сразу, слишком уж низок их культурный уровень.

— Совершенно не заботятся о завтрашнем дне, — говорил дядя Гена.

Пару раз Арсений привлекал Юрика в помощь на авралы, а потом про него забыл.

Другой мастер, Максим Петрович, крепкий мужичок лет пятидесяти, еврей с израильским гражданством, был просто находкой. Человек слова. Сказал — сделал. Обещал прийти в десять — ни на минуту не опоздает. На работу его любо-дорого смотреть. Все ровно, чисто, и мусор прибран. Все технические вопросы решал на месте. Если видел, что человек упертый, не спорил, а делал, как скажут, хотя наперед знал, что будет плохо. А уже потом, за дополнительную плату, переделывал как надо. И себе нервы берег, и дурачкам их собственную неправоту наглядно демонстрировал. Когда душа просила, мог вечером выпить бутылку водки, хорошенько закусить, а утром — как огурчик, за руль — и на объект. Уникум. В Израиле Максим Петрович прожил два года, поработал недолго по своей профессии, получил гражданство и смешное водительское удостоверение, которое впоследствии вводило в недоумение всех московских гаишников. Жизнь в Израиле пришлась Максиму Петровичу не по душе, и вскоре он вернулся в Москву, получив российский вид на жительство.

Джулия нашла себе напарницу — маляршу Валю, женщину с крепкими белорусскими корнями и несгибаемым нравом. Жили они тоже вместе, в Черемушках, отправив на родину не оправдавшую доверия глухонемую подругу. От Вали Джулия научилась многим полезным профессиональным премудростям, которых раньше не знала. Вдвоем работалось веселей, да и объемов в три раза больше выполнять стали. Однажды Арсений, обведя рукой помещение и приняв важный вид, втолковывал Вале, как клеить обои, совмещать рисунок над окнами и дверью, красить потолок. Валя стояла, опершись подбородком на палку от малярного валика, нагло щурилась и ехидно поддакивала. Арсений сразу понял, что она издевается. Валя не нуждалась в советах. Он тут же закончил инструктаж, улыбнулся и вышел из комнаты.

— Пайшоу ты на хер, настауник, — услышал он тихий голос за спиной.

Личная жизнь у Джулии тоже наладилась. Она нашла себе кавалера, охранника из какого-то казино, и со своей глупой влюбленностью к Арсению больше не приставала.