Читаем Дочь меча (СИ) полностью

— Кто знает. Это зависит от того, как скоро Эй обнаружит, что тебя увели, и как скоро он решит, что ты уплыла вниз по реке с критским кораблём, который так подозрительно поспешно сегодня отчалил, а потом, это зависит от того, как быстро смогут плыть её люди и будет ли нам дуть попутный ветер. Она может погнать на смену рабов и вдвое превзойти нас числом, но при хорошем ветре или в открытом море я покажу пятки любым египетским кораблям. Мы должны постараться, вот и всё.

— Ты откровенный человек, — сказала она, помолчав. — Но ты не видишь явной облавы. Для чего ты стараешься, Тоаса?

— Чтобы вернуться на Кипр с головой на плечах, — щёлкнул она языком и отвернулась, чтобы понаблюдать за гребцами.

========== 5 ==========

К утру усилившийся ветер наполнил паруса, и Тоаса позволила своим уставшим гребцам поспать. «Им позже понадобятся силы, — думала она, — возможно, ненамного позже, если войска фараона были недалеко позади».

Сама она дремала урывками, пока они всю ночь работали, и теперь чувствовала себя вполне выспавшейся. Она пошла на корму и сменила рулевого, который со вздохом свернулся на досках и вскоре отключился. Тоаса дежурила на носу корабля, и, казалось, что она была единственным бодрствующим человеком на борту.

Забрезжил южный рассвет, прошёл день, а затем вновь воцарилась тьма. Луна зашла, и только величественно кружащиеся звёзды на небосводе освещали путь. Здесь и там на невидимых берегах поблёскивал огонь, но они молча скользили мимо по воде, и огни потерялись из виду. Глядя вперёд, вдоль корпуса корабля, она могла разглядеть неясную плоскость паруса, а река слабо блестела на одну-две сажени от берегов. Она стояла одна в ночи, посреди звёзд и безмолвия.

Было очень тихо, луна зашла.

Только тихое и грустное шуршание ветра и плеск слабых волн нарушали тишину. Прохладный и сырой ветер трепетал вокруг Тоасы, подобно мантии. Её слегка знобило. Лишь одинокий протяжный лай собаки или вой шакала ненадолго нарушали тишину и смолкали; а иногда крокодил щёлкал хвостом или бегемот колыхал поверхность реки шлёпаньем и брызгами, звук которых далеко разносился в беззвучной ночи.

Кто-то шевельнулся в массе спящих людей, поворчал и хмыкнул во сне. Странно, как беспомощны даже сильнейшие на этой тенистой земле. Тоаса вздохнула, и ветер поглотил этот слабый звук. Ещё кто-то шевельнулся, вышел из каюты под ней и встал на свободное место, вглядываясь в Нил. Могла ли и Анхсенамен не спать?

— Иди сюда, — сказала Тоаса очень мягко, и ветер донёс до неё эти слова вместе с журчанием воды и скрипом досок и канатов. — Иди сюда и поговори немного со мной.

Она стала подниматься по короткой лестнице, — её белое платье светилось во мраке, — и вышла туда, где стояла Тоаса, — у руля. Когда она была близко, Тоаса могла разглядеть её лицо и фигуру, черты, едва различимые из-за темноты.

— Где твой маленький друг? — спросила Тоаса, зная, что это не то, что нужно было сказать.

— Он спит. Бедный Пепи, он был так озабочен и так много работал. — Она опёрлась на перила, не глядя на неё, уставившись мимо реки на берег с неясными в темноте очертаниями. Немного погодя она засмеялась, ветер подхватил и разнёс грустный слабый смех. — Странно или нет, что единственным другом царицы Египта будет горбатый раб?

Тоаса не смогла удержаться от грубой реплики:

— А теперь ты так несчастна для бедной царицы,

— Нет, больше нет. — Она чуть отодвинулась от неё, но не ушла высокомерно, и Тоаса вспомнила, что она была, кроме всего прочего, очень молода. — Но грустно, когда у тебя нет предназначения в жизни.

— Это твой выбор, — заметила Тоаса, полуулыбнувшись. — Тебе может это не понравиться, ты знаешь. С тобой всё может случиться.

— Но я ещё буду жива, капитан Тоаса.

— Ты боишься умереть?

— Нет… Да… О, я не знаю. Мои родители мало думали о том, что будет после смерти. Они говорили, что любящий Атон позаботится о нас. А потом они умерли, и жрецы Амена вернулись назад. — Она заговорила более высоким тоном, немного дрожа. — Они даже не позволили моему отцу, мёртвому, мирно спать. Они достали его бренные останки из могилы, которую он выбрал, и положили его, в бесчестье, вместе с его матерью. Они никому не позволяют произносить его имя, разве что «этот преступник Эхнатон». Ничего не останется в память о нём, так что во времена, когда он умрёт даже в ином мире, о нём, у которого не было ничего, кроме любви ко всему, что есть в мире, забудут. Они намекали, что если бы нам, Тутанхамону и мне, не нравились старые боги, нас бы не похоронили, наши души бездомно странствовали бы… О, я не знала, чему верить. Был ли Амен или Атон ненастоящим богом, или же все боги были ложью, а эта жизнь — короткой бессмысленной случайностью, или… — Она повернула к ней своё лицо, и в свете звёзд блеснули слёзы. — Тоаса, во что ты веришь? Что считают правдой на Кипре?

Та покачала головой.

— Одни — одно, другие — другое. Что до меня, то у меня достаточно дел в этом мире, чтобы беспокоиться о мире ином.

— Но когда ты умрёшь, что дальше?