Читаем До неба трава (СИ) полностью

  Молчан лежал на лавке, подложив руку под голову. Ароматную подушку, набитую пухом и какими-то мятными цветами, он отложил в сторону. Подушка была очень хорошая, но спать на ней он не мог. Мягкую перину он отдал обратно хозяйке - она давила и мяла бока. Одр Молчан соорудил себе сам. Он не знал почему, но взял постелить себе на доски широкой лавки толстую, похожую на баранью, рогожу, а в качестве укрывала выбрал старый, подбитый мехом и изрядно побитый молью, плащ. Не знал также, почему лучшей подушкой для него оказалась свёрнутая рубаха, но именно на такой постели ему спалось спокойно и удобно. В эту ночь Молчан долго не мог заснуть. Он давно смирился с тем, что его называют Молчан. Смирился, потому, как не ведал, каково его настоящее имя. Не ведал, как он очутился в этом странном для него мире. Ночь давно заняла своё место, и колючие звёздочки мерцали в вышине чёрного вороньего крыла неба. Уже давно, ворча и покряхтывая, тётка Полина откатила за ограду принесённые им из лесу четыре большие ягоды. Спелые и сочные, они казались очень вкусными, посему, желая хоть как-то оправдать своё присутствие в чужом доме, Молчан принёс их в селение. Он не рассказал ни Свитке, ни тётке о том, что ему пришлось отбивать эти ягоды силой у каких-то неведомых тварей, прыгучих и когтистых. Ни названий этих ягод, ни семян, похожих на лесные орехи, величиной с его голову, ни названия этих самых тварей он не знал. Молчан, или тот, кем он был, вообще не знал тут никого и ничего. Всё вокруг казалось ему диким и диковинным, смешным и грустным, чудным и чудовищным. Парень мог бы подумать, что спит и видит сон. Ужасный и жестокий для него сон. Но боль в голове, которую он и по сей день ощущал, ни на минуту не давала ему повода расслабиться. А ещё были яркие, сочные, в большинстве своём незнакомые и диковинные, совершенно пьянящие и дурманящие запахи и ароматы мира, где травы подпирают небо, чей купол так высок и прозрачен. Да и сон получался какой-то уж длинный. Четвёртый день уходил с ночью с тех самых пор, как Молчан очнулся поутру на этой же самой лавке, перевязанный и перемотанный лоскутами ткани с примочками из горьких и резко пахнущих трав. С абсолютно пустой головой, в которой не только боль физическая, да ещё и боль от неведомой, но катастрофической утраты находили себе место. Он не знал и не узнавал никого и ничего вокруг. Всё в этом мире было незнакомо и дико. Некая хозяйка этой избы и староста всего поселения, расположенного по склонам высокой горы с большой норой в вершине, - тётка Аполлинария - поведала парню о том, что подобрали его двое её охотников, кои по случаю забрели на дорогу, где и нашли его раздетого и полумёртвого. В тот же самый вечер староста с провожатыми ходила в опасный путь через Страту к волхву за цельбой, что мог изготовить только лишь он один. О волхве женщина отзывалась по-доброму, но даже ему она ни единым словом не обмолвилась, для чего ей столь сильные снадобья. Именно эта цельба и спасла Молчану жизнь. А самое главное, что Аполлинария поведала парню, - это ужасная новость о том, что пути назад у него больше нет. Может, Молчан и ужаснулся бы этому, может, и не поверил бы рассказам "полоумной" бабы. Может быть..., но это было бы раньше. А сейчас он попросту молча внимал всем этим её "сумасшедшим" сказкам, и одновременно прислушивался к абсолютной пустоте в больной голове...

  Та же самая тётка Аполлинария поведала ему о том, где он очутился, и что это за место, и хотя Молчан и не ведал, кто он и кем раньше был, где жил и кем служил, всё же точно знал, что нынешний мир - совсем не его мир. И этот мир незнаком ему и чужд, как свет чужд тьме, как вода - огню и как та, которую он искал, чужда тем, кого он созерцал вокруг себя. Весь этот день парень ходил по поселению и всматривался в лица людей. Это были лица вполне добродушные и приветливые, готовые помочь и посочувствовать, но всё же чуждые ему лица. Селение, в коем он оказался, было, по его меркам, невообразимо ненормальным. Само оно располагалось на верхних склонах огромной горы - подле её самой тупоносой вершины. Снизу от большого частокола с единственными воротами поднимались одноэтажные избы, скатанные из толстых стеблей растений с крышами, покрытыми свежей зеленью листьев. Избы были врыты в склон одним углом, другой же угол дома обыкновенно подпирался каменным столбом, коли изба была большая. Если же избёнка была мала, то она попросту стояла на земляной платформе. Все улицы шли под наклоном вверх к вершине горы, где упирались в большущий сарай без окон.