Читаем Дневник. Том 1 полностью

ляюсь в Феррьер, где я принят благодаря Эжену Лами. Ны

нешние богачи, — ох, какие это жалкие богачи! Они не нашли

28*

435

ничего лучшего, как собирать старье, чинить его, загромождать

им как попало дом. В их распоряжении большие современные

художники. Для украшения их дворцов имеются такие скульп

торы, как Бари, такие декораторы, как Бодри, тысячи талантов,

к которым можно обратиться, чтобы обставить свой дом и при

обрести у них вещи, создаваемые только этими художниками, —

и ничего, ничего нового, неожиданного, ничего способного вы

звать у нас бессильную зависть. К тому же все испорчено

отсутствием единства — это попурри из стилей, тканей, мебели.

Молескин рядом с бархатом, бархат рядом с китайским шелком.

Ни выдумки, ни воображения. Только в крошечной куритель

ной, где задыхаются пятеро курильщиков, пред нами предстал

маленький прелестный фриз Лами — «Карнавал в Венеции».

Золото, ничего не создающее,— какой позор! Бессилие денег в

XIX веке!

Октябрь.

< . . . > С наибольшим сходством все крупные персонажи

французской истории изображены в романах все того же Алек

сандра Дюма, вылепившего с них медали... из хлебного мя

киша. < . . . >

Только что прочел новую программу Дюрюи, этого министра,

всюду сующего свой нос, программу для коллежей по совре

менной истории, истории наших дней. Этого только еще недо

ставало нынешнему правительству: навязывать детям истори

ческий катехизис, формировать в духе Империи всех, кто появ

ляется на свет; захватывать в свои руки и перехватывать у

других руководство политическими воззрениями, прежде чем

те успеют появиться; для целых поколений заранее противопо

лагать газетам уроки школьного учителя; внедрять в умы, ко

торые только еще формируются, представление, что никогда

еще не существовало ничего лучшего, чем сейчас; деспотически

распоряжаться несозревшим мозгом; уже сейчас внушать, что

раболепствовать — долг каждого, угодничество делать предме

том школьного обучения, воспользовавшись тем, что в таком

возрасте еще не способны к критическому восприятию, пре

подносить историю современности с позиций «Монитера» —

словом, совращать души несовершеннолетних и воздействовать

через детей на исторические воззрения будущего, положить

начало апофеозу императоров. Вся низость такого самовосхва

ления, к которому не прибегала до сих пор ни одна уважающая

себя власть, будет связана с именем этого министра. Какой

436

постыдный и отвратительный метод. Шовинизм превратится в

урок, заданный в наказание, ребенок возненавидит Империю

так же, как он ненавидит классиков.

3 октября.

Сидя в кофейне «Регентство» *, я нахожу, что этот уголок

улицы Сент-Оноре похож на Париж 1770 года и вместе с тем

на большую улицу большого провинциального города. Тут есть

лавка ювелира, и мне кажется, в ней должна восседать прекрас

ная ювелирша *, как у Ретифа. Окна — как в буржуазных до

мах. Некоторые пешеходы похожи на обитателей Марэ; у моло

деньких девушек вид гризеток... Мне мерещится Филидор, при

ходят на память двухколесные кресла-тачки, портшезы. Взор

мой и душа далеки от этих противных английских маршрутов

новых бульваров, таких длинных, таких широких, геометриче

ских, скучных, как нынешние большие дороги.

Может быть, дальше всего отошла от классики и традиций

современная комедия-буфф. Она полна невероятной фантастики,

нелепостей, смехотворных неожиданностей, прихотей паяцев,

неслыханного нервного раздражения, вещей, которые действуют

как веселящий газ, вызывают чувство дурноты и заставляют

содрогаться, точно видишь Гамлета в исполнении Бобеша * или

Шекспира впавшим в детство. <...>

8 октября.

Просто удивительно, что нашей карьерой мы будем обязаны

верхам, а отнюдь не младшей братии. На днях, в предисловии

к «Регентству», Мишле расценил нас как выдающихся писате

лей! Гюго, по словам Бюске, полон благожелательного любо

пытства по отношению к нам. Большая критика спорит, судит

о нас, оценивает нас. А среди людей нашего времени, близких

нам по возрасту, за исключением Сен-Виктора, мы встретили

только замалчивание и поношение. < . . . >

9 октября.

< . . . > Все эти дни меня преследует мысль, что в мире нет

ничего бессмертного. А тогда, к чему столько усилий, жертв, кро

вавого пота ради бессмертия, которое не существует? Тогда

почему же не пользоваться тем, что дает наша профессия:

быстротекущей славой, деньгами, рекламой, — достоянием низ

копробных авторов?

437

12 октября.

Год от года растет в нас любовь к обществу и презрение к

людям.

У Маньи разговор идет о бессердечии Ламартина. Существо

вала некая г-жа Бланшкот, нечто вроде работницы-поэтессы,

которая после 1848 года сделалась преданным агентом по про

даже произведений Ламартина. Однажды Ламартин потребовал

у нее лишних триста франков, — она отнесла в ломбард все, что

у нее было, и отдала деньги Ламартину. Он взял их.

Я нахожу, что Ренан оскорблен, угас, как-то подавлен. Это

предание анафеме *, эти процессии, эти молитвы, этот кара

тельный колокольный звон — все томит его душу: хоть он и

порвал с духовенством, а все же держится за него. Склонив го

лову набок, поглаживая себя по ляжкам, он вдруг признается: