Читаем Дневник. Том 1 полностью

«Если бы я мог думать, что они будут так глупы и подымут

столько шума, право же, не знаю, стал ли бы я...»

Что касается Готье, то он очень озадачен этим отлучением

от церкви. Он видит в нем нечто зловещее для сотрапезников

Ренана.

Четверг, 29 октября, Круассе,

близ Руана.

На платформе нас встретил Флобер и его брат *, главный

хирург Руанского госпиталя, очень высокий малый, худой, ме

фистофельского вида, с большой черной бородой и с так резко

очерченным профилем, словно это тень, упавшая от лица; он

покачивает корпусом, гибкий, как лиана... Садимся в экипаж

и едем в Круассе, красивый дом в стиле Людовика XVI, стоя

щий у подножья крутого берега Сены, — она здесь кажется

озером, а волны похожи на морские.

И вот мы в кабинете, где идет упорная работа, работа без

передышки, в кабинете, который видел столько труда и откуда

вышли «Госпожа Бовари» и «Саламбо».

Из обоих окон, выходящих на Сену, видна река и проходя

щие по ней суда; три окна открываются в сад, в нем чудесная

буковая беседка словно подпирает холм, возвышающийся за

домом. Между этими окнами стоят книжные шкафы, дубовые,

с витыми колонками, они соединены с основным библиотечным

шкафом, занимающим всю глубину комнаты. Против окон в сад,

в стене, обшитой белыми деревянными панелями, — камни, и на

нем отцовские часы желтого мрамора с бронзовым бюстом Гип

пократа. Сбоку — плохая акварель, портрет томной, болезнен-

438

ного вида англичаночки, с которой Флобер был знаком в Па

риже. И там же крышки от коробок с индийскими рисунками,

вставленные в рамку, как акварели, и офорт Калло «Искуше

ние святого Антония» — в них отражено то, что характерно для

таланта хозяина.

Между окон, выходящих на Сену, возвышается окрашенный

под бронзу постамент и на нем белый мраморный бюст работы

Прадье — это бюст покойной сестры Флобера: строгие, чистые

линии лица, обрамленного двумя длинными локонами, напо

минают греческие лица из кипсека. Рядом тахта, покрытая ту

рецкой материей и заваленная подушками. Посредине комнаты,

возле стола, где стоит ярко расписанная индийская шкатулка

и на ней вызолоченный идол, — рабочий стол Флобера, большой

круглый стол, покрытый зеленым сукном, на нем чернильница

в форме жабы, — этой-то чернильницей и пользуется писатель.

Окна и двери убраны на старинный и немного восточный лад

ярким ситцем с крупными красными цветами. Тут и там стоят

на камине, на столах, на полках книжных шкафов, подвешены

к бра, приколоты к стенам случайные вещи, привезенные с

Востока: египетские амулеты, покрытые зеленой патиной,

стрелы, оружие, музыкальные инструменты; деревянная скамья,

на которой жители Африки спят, режут мясо, сидят; медные

блюда, стеклянные бусы и две ступни мумии, вывезенные Фло

бером из гротов Самоуна, выделяющиеся среди кучи брошюр

своей флорентийской бронзой и застывшей жизнью мускулов.

Вся обстановка — это сам человек, его вкусы, его талант;

его подлинная страсть — страсть к тяжеловесному Востоку.

В глубине его артистической натуры есть что-то варварское.

30 октября.

Флобер читает нам только что законченную феерию «За

мок сердец»; при том уважении, которое я к нему питаю, я ни

когда не допускал мысли, что он может написать что-либо по

добное. Прочесть все существующие феерии — и написать са

мую вульгарную из всех!

Вместе с ним здесь живет племянница, дочь той покойной

сестры, чей бюст стоит в его кабинете, а также его мать, жен

щина, которая родилась в 1793 году, но до сих пор сохраняет

живость тех времен и величавость былой красавицы, сквозя

щую в ее старческих чертах.

Внутри дом довольно строгий, очень буржуазный и немного

439

тесный. Огонь в каминах скудный, коврами застланы только

плиточные полы. В пище — нормандская экономия, распростра

няющаяся и на обычно широкое в провинции гостеприимство.

Сервировка — вся серебряная, но становится немного не по

себе, когда подумаешь, что находишься в доме хирурга и что

суповая миска — это, может быть, гонорар за ампутацию ноги,

а серебряные блюда — за удаление груди.

Эта оговорка относится скорее к обычаям края, а не к дому,

где царит дружеское, радушное и открытое гостеприимство.

Бедная девочка, которой не очень-то весело живется в

обществе работяги-дяди и старушки-бабушки, мила в обраще

нии, у нее хорошенькие голубые глазки, она делает хорошень

кую гримаску сожаления, когда в семь часов Флобер говорит

матери: «Покойной ночи, моя старушка», — и та уводит девочку

в спальню, так как скоро уже пора спать.

1 ноября.

Мы весь день никуда не выходили. Флоберу это нравится.

Он терпеть не может двигаться, его мать вынуждена бывает

чуть ли не насильно выпроваживать его в сад хотя бы нена

долго. Она рассказывала нам, что часто, возвратившись из по

ездки в Руан, находила его все на том же месте, в той же позе

и почти пугалась его неподвижности. Совсем не трогается с

места, живет своим писанием, не покидает кабинета. Никаких

прогулок, ни верхом, ни в лодке.

Целый день без отдыха читал он нам громовым голосом, с

раскатами, как в бульварном театре, свой первый роман *,

написанный еще в детстве, в четвертом классе; на обложке