Читаем Дневник. Том 1 полностью

теориями, со своей оглядкой на людской суд. < . . . >

По поводу «Капитана Фракасса» *. Ничто так не коробит

в книге, как контрасты между реальностью предметов и ро

мантической условностью, фальшью персонажей. Все, что ма

териально, — все обстоятельно описывается, живет, существует.

Остальное же: диалоги, типы, интрига — все условно. Стену вы

видите и видите на ней тень героя, а сам герой ускользает,

442

стушевывается, превращается в фальшивую и неопределенную

фигуру. Громадный недостаток этого жанра в слишком густо

положенных красках, — пейзажем, домом, жилищем, костюмом

заслоняется сам человек, платьем — его типические черты, те

лом — его душа.

Понедельник, 9 ноября.

Обед у Маньи. Готье развивает свою собственную теорию:

человек не должен показывать, что чем-то затронут, — это по

зорно и унизительно; не следует проявлять никакой чувстви

тельности, особенно в любви, — чувствительность в литературе

и искусстве есть нечто второсортное. В таком парадоксе, мне

кажется, звучит некоторая личная заинтересованность его ав

тора, желание оправдать перед самим собою отсутствие в его

книгах всякого сердечного чувства... < . . . >

23 ноября.

Мы едем к Мишле, с которым еще никогда не встречались,

поблагодарить его за очень лестный отзыв о нас в его «Регент

стве».

Это на Западной улице, у Люксембургского сада; большой

дом мещанского вида, почти как дом для рабочих. На четвертом

этаже одностворчатая дверца, как в каморках мелочных торгов

цев. Нам открывает служанка, докладывает о нас, и мы сразу

входим в маленький кабинет.

Уже стемнело. Лампа под абажуром позволяет различить

сборную обстановку: мебель красного дерева, несколько значи

тельных художественных вещей и зеркала в резных рамах. Все

погружено в тень и похоже на домашнее убранство какого-ни

будь буржуа, завсегдатая аукционов. Около бюро, на котором

стоит лампа, сидит на стуле спиною к окну жена Мишле, жен

щина неопределенного возраста, с довольно свежим лицом; она

держится прямо, в немного застывшей позе, совсем как бух

галтерша протестантской книжной лавки. Мишле сидит по

средине зеленого бархатного дивана, весь обложенный подуш

ками ручной вышивки.

Он похож на свою же историю: все нижние части на свету,

все верхние — в тени. Лицо — только тень, вокруг которой бе

леют волосы и из которой исходит голос... профессорский,

звучный голос, рокочущий и певучий, который, если можно так

выразиться, красуется, то поднимается, то опускается и создает

как бы непрерывное торжественное воркование.

443

Он «восхищается» нашим этюдом о Ватто; говорит об ин

тересной отрасли истории, которая еще не написана, — истории

французской меблировки. И с живыми поэтическими подроб

ностями рисует он жилище XVI века в итальянском стиле, с

широкими лестницами посредине дворца; потом — большие ан

филады, ставшие возможными после исчезновения внутрен

них лестниц и введенные в особняке Рамбулье; жилища в не

удобном и варварском стиле Людовика XIV, чудесные апарта

менты откупщиков, по поводу которых Мишле задает себе

вопрос, что породило этот стиль — деньги ли откупщиков, ход

ли времени или же вкус рабочих; наконец, современную квар

тиру, которая даже в самых богатых домах кажется суровой,

пустой, нежилой.

Он продолжает: «Вот вы, господа, — вы наблюдатели. Напи

шите такую историю: историю горничных... Не говорю о гос

поже де Ментенон, но вспомните хотя бы мадемуазель де Лоне...

или Жюли у госпожи де Грамон, на которую Жюли имела такое

большое влияние, в особенности в деле Корсики... * Гос

пожа дю Дефан говорит где-то, что только два человека

были к ней привязаны: д'Аламбер и ее горничная... Это

обстоятельство очень любопытное и существенное — роль при

слуги в истории... Влияние мужской прислуги было значительно

меньше...

Людовик XV? Умный человек, но ничтожество, ничтоже

ство!..

Великие явления нашего времени почти не поражают, они

ускользают, их не замечаешь: не видишь Суэцкого перешейка,

не видишь, что пробиты туннели в Альпах... Железная до

рога — в ней не замечаешь ничего, кроме движущегося па

ровоза и облачка дыма... а ведь это дорога в сто лье! Да! Не за

мечаешь размаха великих достижений нашего времени... Я пе

ресекал однажды Англию в ее самом широком месте, от Иорка

до... Был в Галифаксе. Там в деревне — тротуары, трава там в

таком же прекрасном состоянии, как тротуары, и вдоль них

пасутся овцы, а все это освещается газом!

И вот еще одна странная вещь: заметили ли вы, что в на¬

стоящее время знаменитые люди не отличаются значитель

ной внешностью? Посмотрите на их портреты, на их фотогра

фии. Нет больше красивых портретов. Замечательные люди уже

более не выделяются. В Бальзаке не было ничего характерного.

Догадаетесь ли вы по внешности Ламартина, что он автор таких

поэм? Невыразительная голова, глаза угасли... сохранилась

только элегантная осанка, на которой не сказался возраст...

444

А все потому, что в нас теперь слишком много наслоений. Да,

безусловно, гораздо больше наслоений, чем было прежде. Все

мы гораздо больше заимствуем теперь у других, и наше лицо

в результате этих заимствований теряет своеобразие. С каждого