Читаем Дневник. Том 1 полностью

точно хотят с вами чем-то поделиться. Старшая читает по бук-

428

вам китайскую грамматику, приносит сделанную ею из брюквы

скульптуру «Анжелики» Энгра; скульптура уже пересохла, и

ничего нельзя разглядеть. Сколько смеха!

В это время вернулась жена Готье со своей подругой, ста

рой актрисой, и мужем актрисы, офицером, которого та на себе

женила. И вот начинается великий кулинарный разговор...

Актриса — женщина полная, вроде тех полных женщин легкого

поведения у Бальзака, которые все умеют и так хорошо готовят

лакомые блюда для своего любовника. Самый крупный спор

идет о том, как варить раков. Вызывают кухарку и выправляют

ее укоренившиеся ошибки. Это совещание в стиле Иорданса,

причем Готье утверждает, что всюду можно хорошо поесть —

даже в Испании, если удовлетвориться пучеро, то есть ветчиной

с яйцами.

После этого сразу же переходят к обсуждению книги Ре-

нана. Мы объединились с Готье в отрицании всякого литера

турного таланта у автора этой книги, в антипатии к Ренану

как к человеку, в отвращении к фальшивому вкусу Ренана и к

неопределенности утверждаемого им тезиса, к неискренности

и желанию обмануть самого бога, который и не бог и больше

чем бог.

— Книгу об Иисусе Христе надо было бы сделать вот та

кой, — говорит Готье.

И принимается рисовать образ Иисуса — сына продавщицы

в парфюмерном магазине и плотника.

«Никудышный человек, он бросает своих родителей, выстав

ляет свою мать и, окруженный шайкой негодяев, всяким подо

зрительным людом, могильщиками, девицами легкого поведе

ния, устраивает заговоры против существующего правитель

ства, — поэтому его и распяли, или, вернее, побили каменьями,

и очень хорошо сделали. Чистейший социалист, Собрие того

времени, он все разрушал, все уничтожал: семью, собственность;

он яростно нападал на богатых, советовал бросать своих детей,

или, точнее говоря, не делать их; распространял теории «Под

ражания Христу»; * был причиной всех ужасов, потоков

крови, инквизиции, преследований, религиозных войн; погрузил

во мрак всю цивилизацию, которая была в расцвете при поли

теизме; уничтожал искусство, убивал мысль; и вот после себя

он оставил такое дерьмо, что три-четыре манускрипта, приве

зенные Ласкарисом из Константинополя, и три-четыре осколка

статуй, найденных в Италии во времена Возрождения, стали

для человечества как бы вновь обретенным небом...

Вот по крайней мере была бы книга. Все это могло быть

429

ошибочно, но в книге была бы своя логика. С тем же успехом

могут существовать и прямо противоположные утверждения...

Но я не понимаю книги, которая ни то ни се!»

Понедельник, 20 июля.

У Маньи. Говорят о книге г-жи Гюго * и о временах «Эр-

нани», — Готье утверждает, что носил не красный жилет, а ро

зовый камзол *, — смех... «Но это очень важно. Красный жилет

говорил бы о политическом оттенке, республиканском. Ничего

подобного не было. Мы были просто средневековцами... Все,

и Гюго в том числе... Республиканец! Даже не имели представ

ления, что это такое... Только Петрюс Борель был республи

канцем. Все мы были против буржуазии и за Маршанжи... *

Мы принадлежали к партии камнеметов, вот и все... Когда я

воспел античность в предисловии к «Мопен» — это было раско

лом. Камнеметы, и ничего, кроме камнеметов. Дядюшка Бев, признаю, всегда был либералом. вот Гюго в то время был за

Людовика Семнадцатого! * Уверяю вас!»

— Ого-го!

— Да, за Людовика Семнадцатого. Вздумайте сказать мне,

что в тысяча восемьсот двадцать восьмом году он был либера

лом и что в голове у него были все эти пошлые штучки... Он

принялся за все эти гадости позже... Это с тридцатого июля ты

сяча восемьсот тридцатого года он стал на голову... По существу

Гюго — это чистейшее средневековье. На Джерсее * полно его

гербов. Он был виконтом Гюго. У меня двести писем госпожи

Гюго, подписанных «виконтесса Гюго».

— Готье, — обращается к нему Сент-Бев, — знаете, как мы

провели день премьеры «Эрнани»? В два часа мы, Гюго и я,

его верный Ахат, были вместе во Французском театре. Мы под

нялись наверх, в башенку, и смотрели, как движется очередь,

все войска Гюго... Был момент, когда Гюго испугался, увидев,

что проходит Лассайи, которому он не давал билета. Я успо

коил его: «За него я отвечаю». Потом мы пошли к Вефуру обе

дать, — кажется, внизу, потому что в то время Гюго ведь еще

не был важной персоной.

— Вы собираетесь уехать? — спросил кто-то Ренана.

— Да, я уезжаю в Сен-Мало. < . . . >

28 июля.

Снова побывали в Марлотте, — это совсем рядом, — мы были

там лет десять назад вместе с Пейрелонгом, торговцем карти¬

нами, и его возлюбленной, с Мюрже и его Мими и проч.

430

Опять увидели эту деревушку, но она стала вычурной, в ней

появились какие-то жалкие буржуазные домишки; какие-то

архитектурные потуги; какие-то попытки создать кофейню —

и даже писсуар! Здесь теперь имеется замок с решеткой, укра

шенной короной, выстроенный молодым бароном на удивление

художникам, но выстроенный лишь наполовину и брошенный

за недостатком денег!

Во всем поза и ложь. Осталось то же убогое крестьянство,

его вино, от которого можно заболеть, и его соломенные тюфяки