Читаем Дневник. Том 1 полностью

с клопами, — все это весьма живописно, но терпимо только для

двадцатилетних юношей или для пейзажистов.

Заворачиваем за угол домишка, на котором висит скверное

панно — какой-то натюрморт. Это вывеска кабака. Оттуда

несется смех, громкие голоса; выходит крестьянин — красно

мордый, прыщавый, беззубый, с улыбкой до ушей, как у бес

путного Отца Радости; в мягких туфлях на босу ногу; он фа

мильярно пожимает руку нашему компаньону Палицци: это

Антони, тот, у кого находят приют начинающие художники.

Дом испоганен живописью, подоконники превращены в па

литры, на штукатурке стен — следы, будто маляры обтирали

об них руки. Из бильярдной мы заглядываем в столовую, всю

размалеванную карикатурами в стиле кордегардии и шаржами,

изображающими Мюрже *. Там три или четыре человека —

нечто среднее между лодочниками, парикмахерами и бездар

ными художниками. У них вид скверных рабочих-блузников;

завтракают они в три часа, с ними бабенки неопределенного по

ложения, живущие в этом доме. У женщин прически и туфли,

как в Латинском квартале. Они приходят и уходят запросто.

Уже не понимаешь, что же это за художники, что же это за

школа для изучения местного пейзажа. Похоже, что у этого

Антони день и ночь одни только кутежи, как на заставе или

в «Клозри де Лила»:* звенят гитары, летят в голову тарелки,

а иногда пускается в ход и нож. Лес — это уже банальность, и

потому он опустел. В Мар-о-Фэ, там, где кругом гранит, яркая

зелень, могучее величие, розовый вереск, в этом ателье на све

жем воздухе я видел только два-три зонтика художников,

а рядом — их любовницы, которые шили и занимались почин

кой белья в тени походных мольбертов.

На обратном пути нам показывают дом Мюрже, у околицы,

в начале леса. Потом Лешаррон, торговец вином, друг Мюрже,

говорит нам растроганным голосом: «Ах, бедный Мюрже, вот

тут я часто приготовлял ему омлет. Он все свое время проводил

здесь...» Потом добавляет, вздохнув: «Я потерял много денег

431

из-за него. Чем ставить ему такое прекрасное надгробие — я

видел его, когда был в Париже, лучше бы заплатили его долги.

Это сделало бы художникам больше чести!»

Мюрже! Антони! Этот покойник, мне кажется, как-то гармо

нирует с этим кабаком. Нынешняя Марлотта, с ее лжехудож

никами и лже-Мими в полосатых, красных с синим, гарибаль-

дийках, словно и создана, чтоб быть под покровительством свя

того Мюрже! Самый запах абсента пропитан воспоминанием об

атом несостоятельном должнике.

Мы идем обедать в другой кабачок, к Сакко, к тому, кто

вместе с Ганном в течение десяти лет предоставлял всем нашим

знаменитым мастерам современного пейзажа скверный приют

и скверную пищу. Теперь это мрачный дом. У жены Сакко

невралгия головы, она вся закутана, она в унынии, как все кре

стьянки, потерявшие силу. Муж отсыпается после пьянства и

очередной неудачи. Дочь, воспитанная барышней, проведя три

года в России, свалилась на голову родителям и от нечего де

лать обслуживает путешественников. Мы едим наш обед из

жалкого кролика, тушенного в вине. Нантейль загрустил, и этот

дом не может его развеселить.

29 июля.

Здесь изо дня в день все растет в нас какая-то глупая ра

дость, пронизывающая весельем все тело, все его ощущения.

Чувствуешь себя так, точно солнце проникло под кожу. Лежишь

в саду, под яблонями, растянувшись на соломе в коробах для

промывки фруктов, и чувствуешь такое сладкое и счастливое

отупение, как будто ты в лодке, в тростниках и слышишь, как

рядом на плотине с шумом катится вода.

Блаженное состояние — мысль застыла, взгляд блуждает,

грезишь без конца, не знаешь, какой сегодня день, мысль летит

за белой бабочкой, порхающей в капусте.

Внизу, на кухне, к колпаку над очагом приклеена большая

афиша, оставшаяся от выборов: «Единственный кандидат, ко¬

торого выдвигает правительство, это господин барон де Бо-

верже». Афиша здесь, можно сказать, по распоряжению поли

ции: комиссар заставил кабатчиков наклеить ее, угрожая в

противном случае прикрыть их заведение! < . . . >

1 августа.

Мар-о-Фэ: серые скалы, земля пепельного цвета, розовый

вереск. Корни — как змеи, куски гранита — точно спины гиппо

потамов, увязнувших в топи, морщинистые стволы великолеп

ных дубов. Нечто вроде леса друидов на потухшем вулкане.

432

8 августа.

< . . . > Здесь говорят: «Все зарылись в солому», вместо

того чтобы сказать: «Все легли спать».

11 августа.

К нам сюда приехал Сен-Виктор. Вечером за обедом мы

говорим о Риме, о незначительных размерах его памятников

которые в наших воспоминаниях рисуются нам величествен

ными, о его триумфальных арках, которые свободно прошли бы

под аркой на площади Звезды, о его Форуме — он не больше

площади в наших префектурах, о Колизее с его ареною не более

чем в сто пятьдесят футов, то есть меньше нашего Ипподрома.

По существу нет никакой величественности ни в Греции, ни в

Риме.

Проводим часы, покуривая трубки и наблюдая, как под

арками моста, там, куда могут проникнуть лучи, кишат насеко

мые, колышется сетка света, отраженного водою.