Читаем Девственная земля полностью

Как только я вернулась в Покхару, я решила восстановить свои отношения с Таши. Я принесла ее из лагеря и провозилась с ней до вечера, стараясь помочь ей приспособиться к новым условиям. Пока я писала письма, собачонка сидела у меня на коленях. Прошло много часов, прежде чем выражение неудовольствия сменилось на ее мордочке покоем. Вдруг Таши вильнула хвостиком. Правда, сделала она это как-то неопределенно, но все же хвост шевельнулся, и это первое изъявление удовольствия привело меня в восторг.

Готовая к тому, что и эту ночь Таши будет скулить, я легла на свою циновку, но собачонка тут же с трудом вскарабкалась ко мне на живот, свернулась калачиком и мгновенно заснула. Итак, меня признали, и не ее вина, что я не спала в эту ночь столь же крепко.

Пока не было Таши, крысы беспокоили меня не более одного-двух раз за ночь, но сегодня к утру я, к своему ужасу, поняла, что для этих отвратительных созданий пухленький щенок всего лишь приятное разнообразие в их скудном рационе. Теперь мне придется постоянно находиться в состоянии боевой готовности, чтобы в любой момент прийти на помощь моей любимице. Вряд ли мне удастся насладиться хотя бы одной спокойной ночью, по крайней мере пока Таши не подрастет до размеров крысы.

Сейчас щенок еще совсем маленький и слабый, поэтому рискованно оставлять его одного. Сегодня утром, когда я отлучилась минуты на три, Таши так жалобно скулила, что сердце мое разрывалось на части. Пришлось весь день носить ее с собой в матерчатой сумке через плечо. И в лагере, и в деревне при виде Таши все приходят в восторг: крохотная черная, с подпалинами, головка с двумя блестящими глазками высовывается из сумки на уровне живота. Я забежала к Кэй и сказала:

— Сегодня я чувствую себя как кенгуру.

— Ты и выглядишь так же, — поддела меня Кэй.

6 июля.

Вчера в лагере царило возбуждение — готовились к празднованию тридцатилетия его святейшества. В основном занимались приготовлением чанга. С утра небо хмурилось, а часам к четырем некстати начался сильный дождь: из резиденции кхампа в «Аннапурну» уже перенесли огромный портрет его святейшества, и, оторвавшись от наблюдения за брожением чанга, принарядившиеся тибетцы отправились помолиться перед этим изображением.

Дождь лил как из ведра до десяти часов утра. Церемония должна была состояться в семь утра. В половине седьмого я пришла в лагерь посмотреть, как новые хижины выдержали первое настоящее испытание, и узнала, что приготовления, прерванные вчера дождем, еще не закончились и наполовину.

Вдоль дороги, проходящей через лагерь, был аккуратно выложен двумя рядами белых камней маршрут, по которому портрет его святейшества понесут из «Аннапурны». Из таких же камней были сооружены небольшие пирамиды — на них будут куриться благовония во время шествия процессии с портретом. Две большие палатки под храм и кухню, позаимствованные в лагере индийской армии, еще не поставили. Однако в одной палатке уже готовили праздничный обед. Проходя мимо, я видела несколько огромных котлов, в которых кипело хлопковое масло. Туда бросали круглые тибетские печенья, несколько минут варили, а затем выуживали раздвоенными палками.

Как только сильный дождь прекратился, весь лагерь прошествовал в Парди. Через час тибетцы возвратились. Впереди шли четыре тибетца почтенного возраста и несли паланкин, сколоченный из ящиков. Под балдахином из традиционной оранжевой материи находилась безвкусно раскрашенная фотография его святейшества. (По счастливому совпадению, недавно японская экспедиция пользовалась брезентом именно того цвета, который необходим для подобных церемоний.) Во главе процессии на бамбуковом шесте развевался потрепанный красно-сине-желтый штандарт; трогательное зрелище представляли тибетцы, маршировавшие за ним вразнобой с пением гимна — каждый в своей тональности.

Когда мы вошли в лагерь, в нашу сторону поплыли клубы благовоний, особо едкие из-за того, что воздух был влажный, а погода безветренная. Я что-то сказала Кэй по поводу приятного аромата, но она довольно резко ответила, что терпеть не может этот запах.

Шесть лам лагеря, представляющие секты ньингмапа, гелукпа и сакьяпа[51], с музыкой и пением гимнов встретили паланкин у палатки, приспособленной под храм. Портрет водрузили на алтарь, и Кесанг возложил перед ним том буддийского канона, миску с рисом, большую торма, колокольчик и дордже. Кэй и мне выдали по горсточке сырого риса. Нужно было бросить рис на портрет. После этого ламы, гости и, наконец, по очереди все мужчины, женщины и дети подходили и возлагали перед портретом белые шарфы, а затем низко кланялись.