– Но сейчас ее держат тут. – Он разворачивает на столе карту Харлема и щелкает по ней пальцем.

– Где? – не понимаю я.

– Здесь, на Дрейфе, в бюро вермахта.

– Т-т-там, где раньше б-б-был ресторан? – уточняет Румер.

Франс кивает.

– Да, в том здании. Завтра в десять утра ее перевезут в Амстердам, на Евтерпастрат. Значит, ее вывезут из города по этой… – он снова стучит по карте, – или этой дороге.

Дав хорошенько рассмотреть карту Виллемсену с Румером, над ней склоняемся мы с Вигером и Трюс. Дрейф. Это неподалеку от нашей старой штаб-квартиры в доме Мари Андриссена. Тот район мы знаем как свои пять пальцев.

Франс указывает, на каких выездах из города завтра будут стоять Виллемсен и Вигер, а на каких – мы с Трюс и Румером. Я киваю. Пока этого достаточно. За это можно ухватиться. Я убеждаю себя, что все получится. Ведь мы снова действуем слаженно, и я доверяю каждому.

– Румер спрячется, – продолжает Франс. – Если Ханни повезут по вашей дороге, вы с Трюс остановите автозак и возьмете солдат под прицел. Румер займется Ханни. А вы обеспечите ей безопасный отход, любыми средствами.

На Дрейфе Румер прячется в кустах, а мы с Трюс снова изображаем болтающих подружек. К счастью, на улице тихо, потому что выходит у нас плохо. Без нервов в нашей работе не обойтись, но на всякой операции в какой-то момент я начинала верить в успех и успокаивалась. Сейчас мне это не удается, совсем. Все, что я чувствую, – страх.

Обычно мы перекидываемся с парнями дурацкими шуточками, просто чтобы расслабиться. Но в этот раз все как натянутая струна. Мы лишь повторно прошлись по плану, без единого лишнего слова.

– Не могла же Ханни просто попасться в полицейскую западню? В жизнь не поверю! – говорит Трюс. – Ее кто-то сдал – слишком уж многое ей известно.

– Но кто?

– Какой-нибудь предатель из полиции. Таких пруд пруди.

– Или она все-таки въехала прямиком в ловушку. Не заметила от усталости, – помолчав, говорю я. – Как я вчера.

– Да, – соглашается Трюс. – Усталость – хуже всего.

Мои слова доходят до нее только несколько минут спустя.

– Как ты вчера? – переспрашивает она.

Я киваю. Сегодня я спрятала волосы под косынкой.

– Но с Ханни все обойдется, – вслух говорю я.

– Все обойдется, – повторяет Трюс.

И мы умолкаем.

Я жду, опершись на велосипед. Слишком слаба, чтобы так долго стоять без поддержки. Слишком устала, чтобы много говорить. Я ищу взглядом черный автомобиль, в котором перевозят заключенных. Его все нет. Уже десять утра. Мы прислоняем велосипеды к изгороди. Садимся на тротуар. Одиннадцать часов. Румер выползает из кустов со словами: «Что-то случилось, т-так не д-должно быть». Полдень. Если машина направилась по другой дороге, нам бы уже сообщили. Половина первого.

– Смотрите – Виллемсен, – вдруг говорит Трюс.

Старик медленно едет к нам по Дрейфу. Его лицо непроницаемо. Он молчит.

– Что? – не выдерживает Трюс. – Что?

– Скорее всего, ее уже переправили, – кашляя, говорит он. – Прошлой ночью.

– Нет! – ужасаюсь я. – С чего вдруг?

Мимо, толкая грохочущую тележку, проходит группка женщин. Не найдя в себе сил сменить тему, мы просто молчим, ожидая, пока они удалятся.

Виллемсен рассказывает, что фрицы нашли у Ханни не только здоровенную пачку «Де Вархейд», но и пистолет. Это ему только что сообщил Франс.

– А Франс уверен, что ее отвезли именно на Евтерпастрат? – спрашивает Трюс.

Виллемсен неуверенно морщится.

– Могли и в тюрьму на Ветерингсханс[71].

– Ах, ну почему же нас не было с ней, когда она попалась! – вздыхаю я. – Мы бы приставили фрицам пистолеты к виску!

– Это уж точно, – мрачно соглашается Виллемсен.

<p>39</p>

Но всегда может быть хуже.

Тем вечером, доставив несколько писем в Харлем-Норд, я заезжаю к тете Лене. Та сообщает: мама сейчас в Амстердаме, у бабушки с дедушкой, но сколько она там пробудет, неизвестно. Моя б воля, я бы тотчас же туда рванула, но нельзя: поиски Ханни важнее. Тетя Лена наливает мне большую тарелку супа – из картофельных очистков, сил от такого не прибудет, – но я выхлебываю все до последней капли и вылизываю тарелку. Только когда я уже собираюсь уходить, тетя Лена вручает мне письмо. Письмо ли? На ощупь конверт кажется пустым.

На тропинке вдоль Спарне я открываю его. Внутри всего лишь записка на пару строк, ничего больше.

18 марта 1945 г.

Фредди!

Тебе, конечно, известно, что немцы отомстили за ту ликвидацию. Стейн был среди казненных.

Отца заставили смотреть.

P. S. В понедельник на том же месте. Я приду в семь.

Деревья задерживают дыхание. Я читаю и перечитываю эти скупые предложения, вглядываюсь в них не дыша, пока на глазах не выступают слезы. Я тут же утираю их, но они всё текут, пробиваются через мой панцирь.

Засунув записку в карман пальто, запрыгиваю на велосипед и срываюсь с места как ненормальная. Можно подумать, от мыслей можно умчаться! Быстрее, еще быстрее. Стейн был среди казненных. Стейн!