Я слышу голоса Франса и Ханни: «За свободу приходится дорого платить. Это не должно нас останавливать». Не должно? Не должно?!

Стейн, черт подери! Стейн был среди казненных!

А его отец… о господи… Его отец…

В один миг все становится ясно. Но ведь я должна была сделать то, что должна? И сделала, потому что это было в моих силах.

Но Петер никогда бы так не поступил.

Стейн среди казненных!

А его отец…

Я будто вонзила ему в спину невидимый нож.

Нужно рассказать Трюс, произнести это вслух, выговориться. Не хочу, не хочу ничего чувствовать.

Скорее к Трюс! Сегодня она гостит у другой семьи. Гостит? Прячется, вот что она делает. Мы не гостим.

Надо скорее к ней.

Раньше я думала, что глубоко в душе ты всегда понимаешь, когда поступаешь правильно, а когда нет. Нужно просто всегда прислушиваться к себе. Но теперь я перестала это понимать. Как будто внутри звучит не один голос, а множество. Нет, думаю я и, в слезах и насилу переводя дух, заворачиваю на улицу, где живет Трюс. Пока я этого Трюс рассказать не могу. Потом. Сначала надо спасти Ханни. В голове и так сплошной туман. Хотя бы Трюс должна мыслить ясно, иначе дело плохо.

<p>40</p>

Франс протягивает мне письмо от начальства в Велсене. Доставить в Ворсхотен, их связисту.

– А связист этот – эсдэшник, – как ни в чем не бывало бросает Франс, вынимая из шкафа стопку продовольственных карточек.

– Да ладно! – раздраженно фыркаю я.

– Я серьезно.

Франс соскребает бритвенным лезвием буквы на карточках – бесполезных карточках, по которым уже ничего нельзя получить. Наши ребята подделают их – хорошо бы они превратили их в талоны на хлеб. Если, конечно, у булочника еще найдется хлеб.

– Эсдэшник, передающий информацию подпольщикам, – объясняет Франс.

– То есть он на нашей стороне? И служит в СД только для прикрытия? Разве так бывает?

– Нет, служит он за деньги.

– А, ну да. Прекрасно. – Я вздыхаю. – Выходит, обычный негодяй.

– Фредди! – огрызается Франс. – В такую даль мне больше послать некого. Виллемсен – единственный, кто не в розыске, но он…

– Да поеду я, конечно, поеду! – перебиваю я его. – Я на все готова, чтобы освободить Ханни!

С письмом во внутреннем кармане я беру велосипед и отправляюсь в путь. Сейчас март, и день теплый – не то что зимой, когда приходилось ездить по стуже.

Внешность у негодяя оказывается совершенно непримечательная. Он среднего роста. Нормального телосложения. Коричневые брюки, светло-коричневая рубашка, галстук. Седеющие волосы зачесаны назад. Серо-голубые глаза. Чисто выбрит. Я внимательно рассматриваю его лицо, но, встреть я его завтра, уже не узнаю. Прочитав письмо начальства, он уходит с ним в гостиную. Под доносящиеся оттуда звуки печатной машинки его жена с улыбкой берет меня под руку и ведет на кухню. Наливает мне чашку супа. Не водянистого, как из полевой кухни, а густого, с вермишелью. На поверхности плавает жир. Я очень стараюсь есть аккуратно, но это выше моих сил. Выхлебываю все до дна, обжигая язык, и получаю добавки.

На обратном пути я разрываю конверт. Читаю, где находится Ханни: в тюрьме на Ветерингсханс. Теперь мы знаем точно. Поездка в Ворсхотен оказалась ненапрасной.

Вечером Трюс говорит, что уже побывала там, на Ветерингсханс. Мы сидим на ее кровати в квартире семейства Постма, расположенной над фирмой «Де Грейтер» в центре города.

– И ты даже не знала наверняка, там ли она! – Я вскакиваю. – Но она там. Какая удача! И как все прошло?

Трюс роняет голову на руки. Значит, плохо. Я зажимаю рукой рот, снова опускаюсь на кровать.

На коленях у Трюс лежит помятая форма медсестры с необычным значком. Я склоняюсь поближе: жирный красный крест.

– Deutsches Rotes Kreuz, Schwesternhelferin[72], – читаю я вслух. – Ничего себе, Трюс! Где ты такую раздобыла? И что произошло в тюрьме?

– Позаимствовала в Красном Кресте.

Сестра рассказывает, как, переодевшись немецкой медсестрой, отправилась в тюрьму. Со слезами на глазах сообщила страже, что начальство приказало ей доставить Ханни Схафт в больницу Красного Креста, где при смерти лежит раненый немецкий матрос. Герой, кавалер Железного креста, который любит ее всем сердцем.

– И как тебе такое в голову пришло? Они, небось, не единому слову не поверили.

– Это мы с Виллемсеном и Вигером придумали. Рискованно, конечно, – говорит она, руки крепко скрещены на груди, брови нахмурены. – У тебя есть идея получше? Я была так зла. Думала, этих фрицев заживо съем! А говорить по-немецки и одновременно рыдать получилось неплохо.

– И что дальше?

– Я сказала: «Мой командир знает, что она террористка. И мы, конечно, сознаем, что это ужасно, но речь идет о судьбе героя».

– Трюс, ну ты даешь! И что, тебе поверили? А если бы они спросили, как его зовут? Ханни ведь не назвала бы то же имя.

– Фредди, у тебя есть идея получше? – огрызается Трюс.

– И что потом? Ну рассказывай же!

– В тюрьме на Ветерингсханс женщин не держат, – говорит Трюс.

– Что?

– Женщин там не…

– Я тебя слышу! Ну а как же письмо?

Помолчав, Трюс говорит:

– Уловка эсдэшника?

У меня начинают дрожать руки.