Где-то в здании заходятся лаем злые псы. По пятнам застарелой крови на полу течет свежая, ярко-красная.

– Наручники, – приказывает офицер.

Двое агентов приковывают руки нашего парня к его ногам. Офицер встает.

– Мы вернемся с собакой, – говорит он, выходя из камеры.

Человек шепчет:

– Номер двести сорок шесть по Вагенвег…

Так все произошло? Кто-то из наших не выдержал пыток и проболтался? Переметнулся на другую сторону, как у нас говорят?

– Но кто же тогда? – на следующий день спрашиваю я у Трюс.

Лишившись штаба, мы договорились о встрече на Гроте Маркт. Другого места у нас нет, а хозяев подставлять не хочется.

Мы делаем кружок вокруг церкви. День серый, солнца не видно. И людей почти нет. Молодые парни боятся, что их угонят на работу в Германию. Очереди в магазины исчезли: пекарю, мяснику и зеленщику нечем торговать. Суррогатная мерзость и та закончилась. Дворец кино на Гроте Хаутстрат не работает – нет ни электричества, ни отопления. И школы закрыты. Только синагога на Ланге Бегейнстрат открыта: в ней теперь разместилась типография.

– Франс вчера не приходил, – замечает Трюс.

Она слегка дрожит, от холода, или от голода, или от того и другого.

– Это необычно, да? – говорю я. – Он никогда не опаздывает.

У памятника Костеру мы садимся.

– Еще не было Вигера и Ханни, но Ханни вне подозрений. – Трюс натягивает подол юбки на колени.

Я сегодня в длинных штанах, свитере и бейсбольных кедах – подарок одной моей хозяйки, голландки индонезийских кровей. Она заметила красные гнойнички у меня между пальцами и поняла: чесотка. Четыре дня подряд мне пришлось мазать какой-то гадостью все тело под одеждой. Потом хозяйка закопала мои грязные обноски в парке – очень уж они заразные. Эта женщина была хрупкой, как я, ее вещи мне как раз впору.

– У тебя все еще чесотка? – спрашивает Трюс, заметив, что я машинально скребу ногу, и тут же отодвигается от меня.

– Замолчи! – кричу я. – Нет конечно!

Я не знаю, куда деваться от стыда. До сих пор. Хотя моей вины тут нет.

– Ну так кто же – Франс или Вигер? – спрашиваю я.

Голова тоже чешется, но я терплю.

– Вигер или Франс, – повторяет Трюс.

Повисает пауза.

Вигер, наш отъявленный сквернослов? Нет… Тогда Франс? Но ведь ему и мама доверяла!

– А может, этот кто-то приходил каждый день, – выдвигаю я новую версию. – Чтобы не вызвать подозрений.

– Старик Виллемсен? – Трюс качает головой.

– Он пару дней не показывался.

– Ему надо было чем-то помочь дочери.

– Да, он говорил.

– Тогда Румер? – предполагает Трюс.

– Да нет…

– Никто из наших не может быть предателем, – наконец говорит Трюс.

– Конечно нет, – соглашаюсь я.

– Никто, – повторяет Трюс.

Мы молчим. И я знаю, что Трюс верит в это не больше моего.

<p>32</p>

Ночью я просыпаюсь в ужасе, мокрая от пота. Тот тип!

У меня спирает дыхание. Это тот тип, на Брауэрстрат! Нет, на одной из боковых улиц. Тот хмырь на велике. В голове ясно как никогда. Никаких сомнений. Я четко вижу его перед собой. Землистое лицо, жирные волосы. Внимательные птичьи глаза, перебегающие с Трюс на меня и обратно. И возглас Петера: «Что случилось с Трюс?» О боже, Трюс! Ей тоже надо вести себя поосторожней! Скажу ей завтра, первым же делом.

Но как же он раздобыл адрес? Проследил за мной до Вагенвег? А потом помчался в полицию? Да нет, я ведь никогда не езжу туда напрямую, и к своим хозяевам тоже. Я медленно выдыхаю. Нет, не я привела к нам предателя.

Тьма вокруг такая густая, что поглотила всю комнату. Где я? Здесь тихо, я чувствую, что надо мной грозно нависает скат крыши. Это дом учительской пары на Торфяном рынке? Или переулок за Кроньестрат? Думай, думай. Представь себя на велосипеде, в центре города. Нет, кажется, я в квартале Рамплан: где-то за стеной плачет младенец. Или на Зейлвег: за окном грохочут по рельсам колеса. Нет, не может быть. Поезда не ходят уже много месяцев. Значит, Рамплан. Или все-таки Зейлвег?

Надо предупредить Трюс. Завтра. На всякий пожарный. И хватит пялиться в темноту.

Вокруг зияет пустота. Я очень стараюсь заснуть, но, как только голова касается подушки, мысли, как стекло, разбиваются вдребезги на тысячки осколков страха. Страха и одиночества.

Как той ночью, в лесу. Мир отступает, и я остаюсь одна.

Стоп. Ничего подобного. Я лежу в кровати. Ничего ужасного не случилось. Я в безопасности. Думай о хорошем. О приятном. Только не о маме. Не о том, как мы когда-то по субботним вечерам после ужина резались в домино. Не о том, как играли в жульбак[63] у тети Лены. Я и не знала, какая была счастливая! У меня перехватывает горло. Думай о приятом. О Петере? Нет!

Ах да, вспомнила! Это было несколько месяцев назад. Прекрасный осенний день в сентябре. Нам с Трюс и Ханни встретилась женщина. Обычная женщина в бежевом плаще. Она протянула нам что-то. Что-то теплое, сладко пахнущее, завернутое в пропитавшуюся маслом газетную бумагу. Трюс взяла сверток.

– Что это? – спросила я.