– Когда я была маленькая, то хотела стать танцовщицей. – Я смотрю в пол, на ее худую бледную ногу с синими варикозными венами, свесившуюся с кровати. – Мама раньше говорила: «Танцуй!» И я танцевала. На кончиках пальцев с поднятыми руками, как балерины на фотографиях.

– Так танцуй же! – говорит бабушка Браха.

Я недоуменно смотрю на нее. Она кивает. Я улыбаюсь.

– Да я, вообще-то, не умею.

Но я начинаю вполголоса напевать. Я хочу быть счастливой. Хочу танцевать, с Петером, пока не упаду без сил. И пусть у меня закружится голова… И очень тихо, очень осторожно я танцую под музыку, которую, кроме меня, никто не слышит. Хотя нет, бабушка Браха слышит наверняка.

Когда музыка у меня в голове останавливается, я со смехом падаю на край кровати, рядом с бабушкой Брахой. Она обнимает меня и прижимает к своему костлявому телу. Оно совсем не такое, как у мамы, но все же напоминает о ней.

– Я хорошо помню, как впервые танцевала с Луисом, – говорит бабушка Браха. – Это было на Пурим, такой веселый еврейский праздник. Мне было семнадцать. А три года спустя он стал моим мужем.

Не могу себе представить, что когда-то – лет, наверное, восемьдесят назад – она была молодой, прямо как я. И не могу поверить, что когда-нибудь стану такой же старой. Но если я доживу до восьмидесяти, то буду вспоминать не танцы. Я всегда буду вспоминать…

– Танец с будущим мужем, – поспешно бормочу я, – это прекрасное воспоминание.

– Да, – соглашается бабушка Браха. Может быть, она слышит то, чего я недоговариваю, потому что ободряюще притягивает меня к себе. – Парни будут в очередь за тобой стоять, – обещает она.

Но я думала не об этом.

Мои губы дрожат. Я говорю, что уже поздно, пора идти, и торопливо, не попрощавшись, выбегаю из комнаты.

<p>31</p>

– Куда же запропастился Франс? – недоумевает Трюс.

Румер и старик Виллемсен молча пожимают плечами, не отвечают. Мы с Сипом и Абе тоже не отзываемся – слишком устали, чтобы выдавить хоть слово. Голод никак не заглушить, силы взять неоткуда. Поеживаясь, я прижимаюсь к холодной печке. Трюс обхватила себя за плечи руками. На дворе ноябрь сорок четвертого, ветер и стужа, но топить нам нечем.

Наши товарищи уже не те крепкие парни, с которыми мы познакомились два года назад. Кепки низко надвинуты на глаза, осунувшиеся лица мрачны. Позади – два провала. Попытка ограбить бюро по распределению продовольственных карточек, чтобы раздобыть продуктов для тех, кто скрывается от немцев, провалилась из-за прохожего, который предупредил полицию. А Вигер с Франсом по ошибке ликвидировали «хорошего» члена НСД: тот человек вступил в партию, чтобы узнавать об облавах и передавать информацию подпольщикам.

Может быть, граница между добром и злом не такая четкая, как я думала? Не знаю. Вот только решения мы принимаем все быстрее и быстрее. Вопросов задаем все меньше. Может, дело в этом. А может, все из-за голода.

Комната пропахла дымом, въевшимся в стены за прошедшие годы. Я слушаю монотонный шум немецких машин на дороге, вздыхаю и обхватываю дрожащие плечи. Вот бы сделать что-нибудь большое, полезное, важное!

Абе подавлен не меньше остальных, но, как всегда, уголки его рта тянутся вверх, как у дельфина. Я люблю смотреть на его лицо. Поймав мой взгляд, он кладет руку мне на колено и легонько сжимает его.

За окном под голым деревом краснеет яркий цветок. Что за дерево, что за цветок – знать не знаю. Да и не нужны никакие названия, чтобы радоваться его красоте. В мыслях я почти чувствую его аромат.

Вдруг с улицы доносится шум. Все вскидывают головы. Грузовик. Близко. Совсем близко. Рядом с домом. Мы вскакиваем на ноги. Уже на подъездной аллее!

– Скорее! – кричит Абе.

Он бросается к окну, мы с Трюс за ним. Старик Виллемсен с удивительной прыткостью взбегает вверх по лестнице. Румера уже не видать. Абе рывком поднимает раму, и мы с Трюс, как рыбы, выскальзываем в щель.

С другой стороны дома, у парадной, визжат автомобильные тормоза. Я слышу, как из кузова выпрыгивают солдаты. «Aufmachen!»[60] – рычат они и колотят в дверь.

Мы с Трюс плюхаемся на гравий, как мешки с песком. Звук падения гремит у меня в ушах. Мы слишком шумим! Пригнувшись, я бегу по садовой дорожке, оскальзываюсь и откатываюсь в кусты.

– Скорей сюда! – шепотом бросаю я Трюс и ползу за ней на четвереньках, опустив голову.

Густые кусты колются сквозь шерстяные чулки. За мной… Никого. Где же Абе? Где остальные? По гравийным дорожкам вокруг дома топают сапоги. Солдатские сапоги. Мое сердце бьется не менее громко. Я съеживаюсь в комок. Боюсь оглянуться. Упираюсь взглядом в изношенную бежевую юбку Трюс и стараюсь не дышать.

Звуки теперь доносятся из дома. Парадную дверь вышибают. По плиточному полу дома быстро стучат тяжелые шаги. Кто-то рычит:

– Hände hoch! Hände hoch![61]

Кто-то спрыгивает на гравий. Позади меня. Кто-то из наших? Только сейчас? Теперь-то уж поздно!

– Stehen bleiben![62]