– Немцы проигрывают войну, – говорит Франс. – Теперь это только вопрос времени.

Такие разговоры – они помогают. Не то чтобы меня раздирали сомнения, разве что изредка, но так я чувствую себя сильнее. И перестаю сомневаться. Кажется, Трюс разговоры тоже помогают. Виллемсен рассказал ей, что и его раньше мучили противоречивые чувства, но это прошло. И мы не должны от всего отступаться только потому, что кто-то не одобряет наши действия и зовет нас террористами.

– Например, отец Петера, – как-то бросила Трюс.

– Ну, он все-таки угостил нас тогда «Фруэттой», – напомнила я.

Сестра улыбнулась.

– Вот была вкуснятина!

Спустя несколько дней мы с Трюс идем на похороны на кладбище Клеверлан. Жена Мари одолжила нам красивые платья и шляпы с широкими полями. Неузнаваемые в обличии «немецких подстилок», мы кладем цветы на могилу Факе Криста, между делом внимательно наблюдая за присутствующими, прочесывая хладнокровными взглядами толпу плачущих родных и коллег умершего. Нам нужно знать, кто явился проводить покойника, кто сотрудничает с немцами, кому нельзя доверять. Я мысленно фотографирую каждого.

<p>30</p>

На следующий день после похорон Криста я иду навестить бабушку Браху. Она все еще прячется у Анни, и это хорошее место, хотя она никогда его и не покидает. Как тюрьму.

Бабушка Браха приболела, лежит в постели. Я сижу рядом и рассказываю ей о спорах, которые мы ведем в группе.

– Ты еще такая юная, – произносит она, выслушав меня. – Совсем еще ребенок. Вернулась бы ты к маме…

Мне хочется послушаться ее совета – на долю секунды. Но я тут же восклицаю:

– Нет! Не говорите так больше, никогда!

Взгляд, которым она мне отвечает, такой невыносимо мягкий, что я вскакиваю, порываясь уйти. Но бабушка Браха берет меня за руку, и я снова опускаюсь на стул.

– Это мой выбор. Моя жизнь, – объясняю я. К тому же пути назад нет. Прежнего мира больше не существует. – И, бабушка Браха, мне, вообще-то, уже девятнадцать.

Она внимательно смотрит на меня и кивает.

– После войны я бы не прочь познакомиться с твоей мамой.

Мое сердце трепещет, как птица.

– Да! – вскрикиваю я. – Это было бы чудесно!

Мы смеемся.

Я рассказываю ей о Ханни. Как мы втроем почти каждый день ездим на задания. Я только недавно заметила, как неистово она стала рваться в бой после смерти Яна.

– Главное, чтобы она рвалась в бой не из желания отомстить, – говорит бабушка Браха.

Я пожимаю плечами.

– Мы не сами выбираем кого… Мы получаем задания, – объясняю я. Какая разница, стреляет Ханни из мести или ради всеобщего блага? Результат-то один.

– То, что ты делаешь, конечно, потрясающе, – медленно, задумчиво говорит бабушка Браха. – Если бы твоему примеру последовали все, здесь не осталось бы ни одного немца. Ты настоящая героиня, но…

Я уже знаю, что она сейчас скажет. Она неловко опирается на локоть, чтобы поправить подушку под спиной. Я поспешно встаю и помогаю ей.

– Ты совершаешь геройские поступки. Но они разрушают твою душу. И об этом вполне можно грустить, милая.

Не стоит ей повторять подобные вещи слишком часто. Иногда я сержусь. Иногда немного плачу. Слезами, которые не могу проглотить, которым разрешаю пролиться лишь изредка, когда я с ней. А она гладит меня по руке и молчит.

– Милочка, – продолжает она, – я не верю, что можно убить человека, не изменившись. И это плохо. Плохо для тебя.

– Но ведь люди постоянно меняются, – возражаю я, хоть и знаю, что она права, и иногда тоскую по прошлому.

– Как изменилась ты? – спрашивает она.

Это вопрос с подвохом? Я скольжу взглядом по балкам под потолком. Если признаться, что я стала другой, она наверняка попробует уговорить меня бросить.

– Об этом слишком сложно говорить, – бормочу я. – Для таких разговоров я слишком глупая.

Бабушка Браха вздергивает брови.

– Надеюсь, на самом деле ты так не думаешь?

– Я только начальную школу закончила.

– Вы с сестрой не получили образования, – чуть повысив голос, говорит она. – Только и всего. Не позволяй никому внушить тебе, что ты глупая! Глупышка!

Я улыбаюсь.

– Ханни говорит, мы с Трюс должны больше читать. И тоже уверяет нас, что мы не дуры.

– Вот видишь! – На ее губах мелькает улыбка. – Ты просто не привыкла размышлять о таких вещах. Хорошо, что эти вопросы даются тебе с трудом. Ответы не обязательно должны тут же слетать с языка. Находить слова для того, что ты толком не понимаешь, – это очень ценно.

– У меня слова как раз всегда слетали с языка! – говорю я. – А теперь вот нет… с тех пор как…

– С тех пор как с тобой начало происходить то, что ты не в силах описать.

Да-да, наверное. Я молчу. Может, она и думает, что моя голова полна глубоких мыслей, но на самом деле в ней тишина.

– Хотите чаю? – спрашиваю я. Можно подумать, у Анни еще есть чай.

Когда я возвращаюсь из кухни с двумя стаканами воды, бабушка Браха с трудом садится в постели.

– Давай поговорим о чем-нибудь попроще. Расскажи-ка, кем ты хочешь стать? После войны.

Попроще? Понятия не имею. Я улыбаюсь.