Я делаю шаг вперед, и старуха машинально уступает мне. Не успевает она моргнуть, как мы уже внутри.

– А вы где живете? – недоверчиво допытывается она.

– В Энсхеде, – говорю.

– Мы работаем в тамошнем госпитале, – добавляет Ханни и закрывает дверь.

– На улице Венстрат, – уточняю я.

– А где комната Карлы? – спрашивает Ханни.

Старуха нерешительно указывает на лестницу: наверх и направо. Я чувствую, как она провожает нас взглядом. Из Энсхеде и без багажа!

– Она точно не за немцев? – спрашиваю я в комнате Карлы.

– За немцев? Эта старушенция? Нет, точно нет. Но… – Ханни тянет меня к умывальнику.

Я наклоняюсь к зеркалу и как зачарованная смотрю на девчонку, которая выглядит намного старше меня и намного больше похожа на женщину, пусть и потрепанную. Одну из тех, что продают себя, стоя у стены в подворотне.

– Главное, чтобы она не подумала, что мы пришли к ее мужу, – говорю я, разглядывая свое отражение.

Ханни со смехом валится на кровать. Я тоже смеюсь и падаю рядом с ней. Переглянувшись, мы закатываемся еще сильнее. Скрипучим старушечьим голосом Ханни говорит:

– А где ваши чемоданчики? – И своим голосом отвечает: – О, о них позаботится наш шофер!

А что, если испуганная старуха стоит за дверью и подслушивает? Я пытаюсь сдержать смех. Разеваю рот, не издавая ни звука, но долго выдержать не могу – складываюсь пополам от хохота. Ханни приваливается ко мне, мы так и заходимся смехом.

Мне надо в туалет, но в коридор выходить страшновато. Ханни открывает слуховое окно.

– Вперед! – подзадоривает она меня.

Я беру стул, задираю сзади юбку, стягиваю трусы и под неудержимый хохот Ханни мочусь прямо в водосток.

Вновь усевшись на кровать, я все еще хихикаю, но понемногу начинаю понимать, что Ханни уже не смеется. Дрожащие плечи, икота – она плачет. Ханни плачет. Горько плачет. Выплескивает напряжение, наверное. Хихикнув в последний раз, я испуганно умолкаю. Кладу руки ей на голову, хочу утешить, но не решаюсь.

– Мне так не хватает Яна. – Она еще пару раз всхлипывает, шмыгает носом.

Чужие слезы заразны. Я чувствую, что сама вот-вот разревусь, но закусываю губу и утыкаюсь взглядом в свои руки, испуганно сложенные на коленях. Воцаряется тишина.

– Он был моим лучшим товарищем, – продолжает Ханни.

По-моему, он был ей больше, чем товарищем, но спросить я не осмеливаюсь. Я думаю о Петере. Если с ним что-то случится… Но с Петером ничего не случится. Он не покушается на жизнь полицейских.

Яна убили, когда они с Ханни ликвидировали Виллема Рагюта – полицейского начальника, который работал на СД и арестовал многих подпольщиков.

– Ты видела?.. – спрашиваю я. – Как Ян…

Ханни мотает головой.

– Нет, к счастью, нет. Я выстрелила первой и тут же уехала. О том, что произошло дальше, мне рассказали позже. Ян не был уверен, мертв ли Рагют, подъехал к нему и вытащил пистолет. А тот приподнялся и тоже выстрелил: Рагют мертв, Ян ранен. Он еще умудрился уйти. Уехал на велосипеде, но долго не продержался.

Я молчу. Боюсь спросить что-то не то.

– Позвонил в первую попавшуюся дверь и попросил о помощи. Ему открыли какие-то старушки. И вызвали полицию.

– Боже, как глупо!

– Да уж. – Ханни бросает на меня мимолетный взгляд, потом снова опускает глаза. – Полицейские позвонили в СД. Те отвезли его в больницу. Там допросили и оставили умирать.

Ханни уронила голову на руки. Тусклые, выкрашенные в черный волосы вялыми прядями свисают вдоль лица. Наконец она встает. Передо мной – физиономия жуткого клоуна, вся в растекшейся краске.

Она умывается у крана. Я следом за ней.

– По крайней мере, сегодня на одного подонка стало меньше, – тихо говорю я.

Ханни грустно улыбается.

– Да, это хорошо. – Она сворачивает две самокрутки и протягивает одну мне. Дым до головокружения обжигает горло.

– Но благодаря кому? – задаюсь я вопросом, разглядывая кроваво-красные разводы на белом полотенце.

<p>28</p>

Наутро мы с Ханни едем на виллу в Блумендале.

– Пойдемте! – Франс поджидает за высокой живой изгородью. Он кивком показывает – за мной, перебрасывает через плечо сумку и запрыгивает на велосипед. Мы с небольшим отрывом едем следом. Он въезжает в Блумендальский лес и останавливается у пары срубленных деревьев. Тревожно озирается по сторонам. Никого. Или все-таки?..

– Наша явка раскрыта, – шепчет он. – На виллу нам больше нельзя.

По лесу разносится дальний стук топора, и мне кажется, будто деревья дрожат. Леса теперь другие: их вырубают на дрова.

– Кто? – сипло спрашиваю я. – Откуда ты?..

Ханни пожимает плечами и перебивает меня на полуслове:

– В этой деревушке слишком многие состоят в НСД.

– Нет, – говорит Франс. – Это новенький.

– Боже! – ахаю я. – Маринус Фис? Серьезно? Он же такой симпатичный! Кто тебе?..

– Мой человек в полиции рассказал, – объясняет Франс. – Но с Фисом мы уже разобрались.

– И что вы с ним?..

– Неважно, – обрывает меня Франс. – Я хотел сказать: Мари Андриссен снова готов нас принять. Прямо с завтрашнего дня.

Ханни молчит. Будто не испугалась того, что нас чуть не сдал тот новенький и мы в любой момент могли оказаться за решеткой.

Снова глухие удары топора, к счастью, не слишком близко.