Дверь распахивается. В кафе врываются трое солдат. На головах шлемы, в руках автоматы. Я напрягаюсь.

– Быстро! – шепчет Ханни и прячет пистолет под скамью.

Достаточно ли здесь темно? Неужели ее браунинг правда никто не заметит? Но другого выхода нет. Едва я успеваю последовать ее примеру, как солдаты уже рассыпаются по помещению. Ханни громко смеется и откидывается на спинку скамьи. Я подношу рюмку к губам и изображаю глупую улыбку.

– Карл! Карл! Liebchen![52] – смеется Ханни.

Она медленно, покачиваясь, встает, хватается за стол и, притворяясь в стельку пьяной, валится прямо на ближайшего солдата. В уголке ее губ пузырится слюна.

«Карл» на вид совсем молоденький, юноша с гладкими щеками, а не мужчина.

– Nein! – громко кричу я, черпая силы в йеневере. – Das ist méín Karlchen![53]

Я вспоминаю отца, с трудом поднимаюсь на ноги, покачиваюсь из стороны в сторону и цепляюсь за Карлхена, чтобы удержаться на ногах.

Мы хохочем как сумасшедшие. Размахиваем поддельными удостоверениями личности у Карлхена перед носом. Пытаемся его поцеловать. Мои жирные от помады губы касаются его щеки и оставляют розовый отпечаток. Ханни кладет руку ему на ширинку, и он смущенно отталкивает нас. Пошатываясь, мы заходимся в новом приступе хохота и снова вешаемся на солдата.

Между тем, краем глаза посматривая в окно, я вижу, что мимо несутся все новые автомобили, мотоциклы с люльками, полицейские в шлемах.

Один из солдат спрашивает что-то у бармена. Тот теребит полотенце, мотает головой. Вот и молодец.

Я прижимаюсь головой к груди нашего бедняги Карлхена, к грубой ткани его гимнастерки.

– Mein… Karrel… Karrelchen[54], – заплетающимся языком бормочу я. В точности так порой говорил – лопотал – мой отец, и мама выставляла его за дверь.

Парень резко отталкивает нас, поворачивается к сидящим за стойкой и проверяет оставшиеся документы. Мы с Ханни разочарованно надуваем губы и кричим ему в спину:

– Ach, komm mal zurück, Karlchen![55]

И вот фрицы уходят. Мы машем им вслед.

– Auf Wiedersehen, Karlchen![56]

Как только за дверь выходит последний солдат, мы с Ханни падаем на скамьи. Улыбки сползают с наших лиц. Я вдруг чувствую себя страшно усталой. Кажется, вот-вот грохнусь в обморок.

– Не вздумай! – Ханни выплескивает остатки воды из своей рюмки мне в лицо.

– Мне уже лучше.

Один из посетителей встает, кладет на стойку горсть монет и уходит. Ханни провожает его серьезным взглядом.

– Нам пора, – говорит она.

Я как можно более незаметно засовываю пистолет обратно в карман пальто.

Вскоре мы снова едем вдоль Лейдсеварт. Теперь помедленней. Нерешительно. Повсюду контрольно-пропускные пункты. Мы сворачиваем на оживленную улицу и двигаемся по ней в направлении Брауэрсварт. Проезжая мимо длинной очереди в пекарню, я втягиваю голову в плечи. Вид у меня как у немецкой подстилки: густо подведенные веки, толстый слой помады. Я стыдливо прячу глаза.

– А это случайно не?.. – вдруг говорит Ханни.

От неожиданности мое глупое сердце радостно вздрагивает. Даже в толпе я сразу узнаю Петера. Это и правда он.

– Нет! – вскрикиваю я.

Только не здесь, не сейчас, я не хочу его видеть! Не с таким размалеванным лицом!

Но Ханни, конечно, не про Петера. Она ведь его совсем не знает.

– Да-да, – говорит она и показывает на угол Брауэрсварт, где стоит КПП. – Вон он! Наш Карлхен.

Ах, Карлхен! Мы едем прямиком к нему. Нет, не прямиком. Вихляя по проезжей части. Между делом я молюсь, чтобы Петер меня не заметил. Пожалуйста, ну пожалуйста…

Юный солдат поначалу хочет остановить нас, но, узнав, заливается краской. У него на щеке все еще алеет полустертый отпечаток моих губ.

– Ура! – кричит Ханни. – Карлхен! – Она спешивается.

– Mein liebes Karlchen![57] – визжу я и посылаю ему воздушный поцелуй.

Он раздраженно машет, мол, проваливайте отсюда. И пропускает, не проверив документов.

<p>27</p>

– Не поедем на новые адреса, – предлагает Ханни. – Никогда не знаешь…

– Хорошо.

Я дорожу каждой ночью, которую не приходится проводить в одиночестве.

У Ханни есть ключ от комнаты одной медсестры в богатом доме неподалеку от католической больницы. К сожалению, от входной двери у нее ключа нет. Приходится звонить, трижды. Наконец дверь медленно открывается.

– Я совсем глухая стала… – раздается скрипучий старушечий голос.

Первым появляется серый узел волос: спина у старухи круглая, как обруч. Она поднимает голову и, увидев нас, пугается. Ее лицо каменеет.

– Мы подруги Карлы, – представляется Ханни. Как всегда, она говорит как дама из высшего общества – в самый раз для этого района, но старуха по-прежнему таращится на нас непонимающе. – Мы медсестры. Как Карла.

– Чего?

– Вот! – Я показываю ей разрешение на велосипед. Тычу пальцем в слово «медсестра».

– Мы с Карлой вместе учились. А в прошлом году мы переехали. – Ханни вынимает из кармана ключ. – Она разрешила нам пользоваться ее комнатой.

Старуха смотрит на ключ, узнает его.

– У Карлы вечерняя смена, – говорит она. – А потом она останется ночевать в больнице. Она не придет…

– Ничего страшного! – кричу я. Тем лучше. – Значит, увидимся с ней завтра.