Одного из воинов усадили на лавку, и он привалился плечом к стене, неловко скособочившись. Рената увидела, что из шеи у него торчит стрела.

Кто-то подкинул дров в очаг, и сразу стало светлее. Снова вышел из комнаты Уирки Сегестус. Осмотрел раненого и сказал Ренате:

— Согрей воды, госпожа.

Рената встряхнулась. Да, надо собраться. Бояться нельзя. Да она и не боялась, просто слишком уж быстро всё происходило. Куда она дела кувшин? Вода в сенях… Интересно, а дверь заперли? И где дядя?

Раненый застонал, и она заторопилась.

Кувшин лежал разбитый рядом с дядиным ложем. Рената взяла котелок и вышла в сени. Дверь в горницу оставила открытой, чтобы хоть что-то видеть. Зачерпнула воду из ведра и услышала стук. Голос дяди позвал:

— Отворите!

И всё в ней разом ослабло. Только теперь она поняла, насколько всё-таки испугалась. Но дядя жив, жив! Они запрутся в доме и никого не пустят. Дождутся утра, а там… А что там? Невидимки опасны всегда.

Рената отодвинула засов — и попала в объятия дяди, прямо с котелком. Вода плеснулась ему на грудь.

— Цела? — спросил дядя. — Что у тебя тут?

— У нас раненый, — ответила она.

Кьяртан за дядиной спиной задвинул засов.

Втроем они прошли в горницу. Их встретило напряженное молчание, только раненый глухо постанывал. Рената повесила котелок над огнем, дядя же оправил тюфяк на своем ложе, сел и заговорил — твердо, но каким-то безразличным, неживым голосом:

— Всё, кинжала нет. Завтра я иду к лагману, предупрежу о колдовстве и попрошу нас принять. Другого выхода нам не оставили.

Глава 19

Первые дни после потери Магды Флавий не помнил. В памяти остался черный болезненный провал, куда не хотелось заглядывать. Душу словно обложили противоболевыми компрессами. Он понемногу приходил в себя. Ел и пил, что дают. Наблюдал за огнем в очаге, за растрепанным, похудевшим Маркусом. Иногда замечал на лавке в углу колдуна Скъегги. Тот пялился своими белыми глазами — без злорадства, без сочувствия, а просто как… зверь на добычу? исследователь на редкий феномен? Потом куда-то пропал, и Флавий перестал о нем думать.

Немного окрепнув, Флавий решил выйти на воздух. Поднялся с трудом: тело стало тяжелым и непослушным. Нашел свою одежду сложенной в плетеном коробе. Удивился, какая она большая и неудобная. Теплое белье собралось складками. Рубаха, штаны, куртка — все это повисло на нем как на пугале, так сильно он отощал.

А мог бы и не удивляться: еще когда только пришел в себя в постели, заметил, что перстни еле держатся на пальцах. Перстни он завязал в платок и спрятал под тюфяк.

Из зеркальца на Флавия уставилась зеленовато-землистая рожа с красными глазами, заросшая неопрятной бородой. Спутанные волосы торчали во все стороны. Флавий чуть не выронил зеркальце. Скоро, однако, в нем проснулся юмор. Должно быть, эти их скогарские лесные так и выглядят: ожившее дерево с гнездом на макушке.

— Мне нужен брадобрей, — сказал он Маркусу.

Тот всплеснул руками.

— О, наконец-то! Знаешь, а я угадал твои первые слова.

Постриженный и побритый, Флавий утратил живописность, но краше не стал. В голом осунувшемся лице, в тусклом взгляде слишком ясно читалась катастрофа. Флавий завернул зеркальце в кусок плотной ткани и убрал на самое дно походной сумки, с глаз подальше. Проковылял через весь дом до выхода и обратно. Растус пировал в окружении отребья и выглядел совершеннейшим разбойником. На Флавия он внимания не обратил.

Прогулка утомила Флавия, и остаток дня он провел в постели. А на другое утро его подняла на ноги острая необходимость отыскать Магду. Он оделся и выскочил из дома. Мир затянуло туманом, тучи висели на сырых ветвях, снег под ногами расползался в слякоть. Флавий до полудня слонялся по окрестностям, захлебываясь от тоски. Вернулся полумертвый от усталости и свалился в кровать, но уснуть не смог. Внутри жгло, но не так, чтобы не вытерпеть. Он знал, что может и будет терпеть — дни, месяцы, годы. А больше, кроме этой боли, ничего и никогда не будет. Вечером плакал от жалости к себе и скулил:

— Забери меня. Я больше не могу, Магда. Забери меня!

Утром стало чуточку легче. Растус с либертинами куда-то делся. Уехали проветриться или провалились в тартарары — какая разница? Флавий посидел на лавке у очага, прислушиваясь к пустоте внутри. Подкинул поленьев в очаг — и тут придумал, чем заняться. В дом нужны дрова. Есть повод забыться за делом. Он взял топор и отправился в лес.

Сначала всё шло неплохо. Флавий срубил сосну и стал очищать ее от веток. Тут его и накрыло. Безумие вцепилось в душу, а Флавий слишком измучился, чтобы ему противостоять.

Отпустило его так же быстро, как и схватило. Его словно выпнули обратно в лес из мира, наполненного бешеным движением и всполохами ярости. Лес снова стал каким и должен быть, а не полосами слепящей тьмы и тусклого света. Флавий весь был обсыпан древесной трухой. Руки и спину ломило. Сквозь боль просачивалась телесная истома, успокаивающая, почти приятная. Треть ствола Флавий изрубил его на щепу. Откуда только силы взялись?