— О, так это Бленфорд он видит сквозь деревья, — проговорил я не без сарказма. — Глядя направо, он видит город, который на самом деле позади него. Должно быть, все это сделано с помощью зеркал.

— Я как раз собирался это предложить, — сказал он. — Таинственная деревня едва ли является галлюцинацией, она слишком четко различима для миража. Остается одно естественное объяснение: зеркало или что-то вроде него ставят за этой рощицей каждый вторник.

Мне пришлось громко расхохотаться. Самым прискорбным образом Беддоуз продолжал хвататься за тончайшие соломинки «естественных» явлений, только бы не взглянуть в лицо очевидной истине.

В противоположном углу факультетской гостиной несколько человек столпилось у телевизора. Я расслышал доносящийся до нас голос Смита, но не мог разобрать, что именно он говорит.

Беддоуз продолжал свой фарс:

— Естественно, я задался вопросом, какое огромное зеркало может быть столь легко переносимым, чтобы соответствовать всем условиям. Я послал телеграммы с оплаченным ответом мистеру Летуорти и в местные полицию и газету, поинтересовавшись, известна ли им профессия человека, предположительно сбежавшего с миссис Летуорти. Они подтвердили то, что я и подозревал. Этот человек водил большой фургон...

Телевизор производил слишком много шума, да и, в любом случае, гипотезу Беддоуза я нашел скучной. В каком-то смысле ему отвечал по телевизору Смит, но Беддоуз был слишком глух и слеп, чтобы это заметить. Он бормотал:

— ...с большими листами, закрепленными по его бокам. Что-то такое перевозимое... несомненно припаркованное там, за рощицей. Вот. Соответствует ли эта возможность фактам?

— Простите, — сказал я, — думаю, что упустил суть.

— Я говорю, что все знают — приятель миссис Летуорти был стекольщиком.

Голос Смита внезапно послышался громче и яснее:

— ...как и в области поэтического или художественного опыта, мистик видит все яснее и глубже, хотя бы временами. Проницание — внезапная вспышка чистого понимания. Вот что нас здесь интересует. Психические явления, собственно говоря, лишь малая часть.

Журналист спросил, назовет ли он себя рационалистом.

— Ну, есть рационалисты и рационалисты, понимаете? Возьмем, к примеру, рационалистический ответ на парадокс Рассела:¹¹³ «В деревне есть цирюльник, бреющий всех мужчин, которые не бреются сами. Бреется ли он?» Видите, что получается: если он бреется, то не бреется, и так далее. Рационального ответа нет, кроме как «такой деревни не может быть». Но истинный мистик, человек видения, скажет: «Почему же нет?» В самом деле, почему? Понимаете, Человек — сам по себе парадокс. Он несомненно конечен, но легко может вообразить безбрежные бесконечности...

                                            * * *

Полагаю, в это самое время бедняга Коркоран резал себе бритвенным лезвием запястья.

Все мы несем ответственность за смерть Коркорана. Я, потому что сидел и обсуждал с Беддоузом его бессмысленные теории, вместо того, чтобы побыть с ним. Смит — если то, что Коркоран рассказал мне, правда — за кратковременную утрату им веры. И больше всех Беддоуз за его ненависть к любой красоте тонкого и таинственного, ко всему, что он не способен незамедлительно свести к короткой формуле, всему, что он не может разрезать бритвой Оккама. И, наверняка, именно его безжалостный скептицизм довел «Корки» до безумия и гибели.

Поскольку это так, я, не колеблясь, отверг теорию Бед-доуза насчет исчезающей деревни как еще одну из его деструктивных фантазий. Даже не проверяя, я уверен, что она совершенно безосновательна.

Вследствие разных причин утверждения Коркорана о «мошенничестве» Смита также должны быть отклонены. Иначе пришлось бы противопоставить слово безнадежно безумного человека репутации уважаемого ученого с блестящим послужным списком.

Наша работа продолжалась, хотя сейчас мы видим гораздо меньше, чем Беддоуз. Ну и что? Невозможно объяснить слепому неописуемо прекрасные цвета заката.

<p>Миниатюры</p>

Из предисловия к сборнику

«Maps: The Uncollected John Sladek»