Читаем Час зверя полностью

— Замолчи! — Черт бы все побрал. Перкинс стряхнул с себя простыни, поднялся, совершенно голый, с кровати. — Парень взялся за наркотики, вот и все, тут и говорить больше не о чем. Господи, ему нужно помочь, только и всего. И поменьше твоего астрального дерьма.

— Оливер, неужели ты не понял…

— Между прочим, он не увлекался всем этим вздором, пока не повстречался с тобой, Тиффани. — Он постарался произнести эти слова как можно тише, но лицо Тиффани развалилось на куски, словно он нанес ей смертельный удар. Перкинс почувствовал дурноту, от жалости гнев в нем только нарастал. — Забудь про свою космическую темницу, очищение ауры, расширение-углубление-повышение астрального уровня. К чему это ведет?

— Но это не я…

— Разве ты не к этому стремишься? Разве ты не этого добиваешься от него?

Тиффани смотрела на него, медленно качая головой.

Губы у нее затряслись.

— Господи, Оливер! Господи, почему ты так жесток со мной? — Она уронила голову и разревелась по-настоящему. — Господи, Господи! — Опрокинулась на спину, обеими руками схватилась за лицо, отчаянно всхлипывая. — Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь, Оливер, ничегошеньки. Уходи отсюда, убирайся к черту! Пожалуйста, уходи. Пожалуйста!

Тут он потерял ее из виду. Скрылась в тени библиотеки. Стоило ему на миг перевести взгляд на темный рису нок поверх расписного стекла. На одну секунду Перкинс припомнил, что собирался вечером прийти сюда, в свой кабинет, попытаться что-то написать, на худой конец — полюбоваться парадом. И тут он подумал, сам того ожидая, не понимая, не вкладывая никакого значения в мысленно произносимые слова, что уже не сможет вернуться. Он больше не станет писать стихи. Замолчит навеки. Навеки.

Когда же он вновь оглядел сгустившийся людской поток, текущий во всех направлениях, сбивающийся в пену, синяя бейсбольная кепочка исчезла. Тиффани скрылась.

Перкинс ринулся вперед. Яростно продрался сквозь толпу. То протискиваясь, то толкаясь, выбрался на угол 12-й Западной улицы. Тут он видел ее в предыдущий момент. Заглянул в переулок. Скользнул взглядом вдоль кирпичных фасадов, поверх пожелтевшей листвы. Здесь тоже перекрыли движение транспорта, люди шли и по мостовой, и по тротуару под фонарями, порой ныряя в тень. Тиффани нигде не видать. Перкинс застыл, высматривая ее, сердце бьется толчками, мысли путаются.

И тут, ощутив на языке легкий привкус страха, Перкинс сообразил: это бабушкин дом. Прямо перед ним — бабушкин дом. Тиффани вошла туда. Она направлялась к бабушке.

Перкинс шлепнул кулаком по раскрытой ладони и вновь бросился вперед.

— Сука! — прошипел он и помчался сломя голову. — Сука, сука!

Нэнси Кинсед

В сумеречном свете здание внезапно выросло перед глазами Нэн. Широкий кирпичный фасад, отделанный алебастровыми карнизами и балкончиками. Цепляясь за карнизы, перебрасывая ногу через ограду балкона, горгульи карабкались на крышу, смотрели вниз на Грэмерси-парк. Усмехающиеся, болтливые человечки-провокаторы. Дразняще высовывают язык, закатили глаза до белков.

Нэнси стояла на тротуаре под ними. Дрожала в своих лохмотьях. Поверх каменных чудищ уставилась на угловое окно, окно своей комнаты. Там темно. Дома никого нет. Нэнси глядела в одну точку до тех пор, пока не помутилось зрение. Она покачнулась. Слабо, отдаленно расслышала детский смех. Матери, подгоняя своих разряженных сорванцов, обходили металлическую ограду небольшого парка. Нэнси с завистью прислушивалась к их воркованию. Прикрыла глаза. Снова дурнота. Устала. Боже, как она устала! Если удастся подняться наверх, войти в родной дом, улечься в собственную постель… она уснет, проспит сутки, месяц… Прохладные простыни обовьют тело, чистая наволочка под головой. Надежная тяжесть — мамочка присела в ногах кровати. Мама поет детскую песенку.