Читаем Час зверя полностью

Глаза вновь наполнились слезами. Нэнси поглядела в зеркало на собственное отражение. Фыркнула с отвращением. Ну и видик. Господи Иисусе. Кожа — точно днище корабля. Волосы… будто в дерьме искупалась, что с ними теперь делать? Полосы и разводы черной грязи на щеках, губы пепельно-серые, будто… будто у покойника. Нэнси пристально изучала свое лицо. Произошедшее с ней несчастье казалось фантастическим. Она вдруг слег ка улыбнулась.

«Знаете, чем я сейчас займусь?»

Через несколько секунд она уже раздевалась в ванной комнате по ту сторону холла. Включила душ. Направила горячую струю себе на живот, пропустила ее между грудей. Чувство времени, катастрофически ускользающих минут, покинуло ее. Теперь Нэнси ощущала только прикосновение воды. На спине. На голове. Прохладный шампунь в волосах, пенящееся мыло на лице, на груди, на попке. С удовлетворением следила, как стекает с нее черная жижа, уходит, вихрясь, в воронку слива.

Вернувшись в комнату, Нэнси переоделась, ликующе зашвырнув негодную одежонку в розовую корзинку для грязного белья, поджидавшую у окна. В шкафу обнаружились чистые трусики. Как приятно их мягкое прикосновение к раздраженной коже в паху. Внутри на двери шкафа — зеркало в полный рост. Нэнси любовалась собой, закрепляя лямки лифчика. Она почти что влюбилась в свое отражение: кожа чистая, порозовевшая от горячей воды.

Нэнси натянула черные джинсы, широкую серую водолазку. Запихала револьвер в карман джинсов, укрыла рукоятку подолом водолазки. «В путь, в горы, на охоту!» — как говорится в песенке бойскаутов. Собственное отражение в чистой одежке внушало уверенность в себе, она словно бы проснулась, голова сделалась ясной.

Нэнси выбрала пару кроссовок — готово дело. Остановилась посреди комнаты. Довольная собой, но в некотором недоумении: за что приняться теперь? С трудом подавила вновь нарастающее возбуждение. Оглянулась на шкаф, разглядела маленький цилиндр помады позади коробки с различными балетными сокровищами.

— Вот что мне нужно! — вырвалось у Нэнси. Подошла поближе. Раскрыла помаду: розовая, как раз для ее бледноватых губ. Наклонилась почти вплотную к зеркалу, навела красоту.

До чего же здорово! Никогда больше Нэн не станет принимать косметику за что-то само собой разумеющееся. Это же чудо! Надо построить храм косметике. Каждый год приносить в жертву ягненка. Чувствовать этот вкус, аромат на губах, следить, как нарастает интенсивность цвета, вытягивает ее из пепельной золы, из небытия, лицо становится отчетливым, реальным.

Рука застыла. Нэнси машинально потерла губы друг о друга, выравнивая цвет, но глаза уже расстались с собственным отражением. Она заметила в зеркале что-то еще.

Часы. На столе у того края кровати, в тени от ночника. Прежде Нэнси не обращала внимания на белый прямоугольник с кроваво-красными цифрами. 6.30. Нэнси замерла, зажав в руке ненужную больше помаду, глядя на перевернутое отражение цифр в зеркале. «Осталось полтора часа», — подумала она, вспоминая преследовавшие ее голоса. В восемь часов. Прищурилась, пытаясь сосредоточиться.

Теперь она увидела кое-что еще, прямо перед часами. Мысли сменились.

«Мы должны вовлечь его. Привести его туда как раз вовремя» — так говорили голоса в коридоре. Жесткий ковер щекочет ладони, щекочет отекшее лицо. Приглушенный голос взывает из дальнего конца коридора: «Не забудь. Ты должна прийти. В восемь часов».

Нэнси не заметила, как перестала дышать — и вдруг воздух с резким свистом вырвался из ее груди. Она отложила помаду, отвернулась от зеркала. «Что же это?» — беспомощно удивилась она.

Теперь она отчетливей видела это. Прямо перед часами. Красноватый отблеск букв на непорочной белизне обложки.

Оливер Перкинс.

«Олли». Это имя слышалось в бормотании, доносившемся из коридора. Это имя на ослепительно белой обложке.

Нэнси быстро отошла от шкафа, миновала кровать, подобралась к тумбочке. Книга лежит заголовком вверх, отчетливая черная вязь названия:

«Час зверя и другие стихотворения»

«Это он, — догадалась Нэнси. — Господи Боже, это он и есть». Схватила книжку. Руки дрожат. Начала ее поворачивать, догадываясь уже, что ей предстоит увидеть. Голос в коридоре все бормотал, бормотал, проникал в самое ухо. «Он должен умереть именно в это время, минута в минуту, не забудь. Восемь часов». Коридор, точно труба телескопа, становился то длинней, то короче. Голос то шептал на ухо, то совсем удалялся. Нэн повернула книжку.

Она увидела лицо — она знала, что увидит именно его. Оливер Перкинс. Угловатые насмешливые черты. Призывает ее из глубины одиноких, не ведающих собственного одиночества глаз. Ее поэт, тот самый, которого она придумала. Тот, кто обернется к ней в наступившей темноте, прижмется, нагой, к ее обнаженной коже, к ее груди…