Читаем Блабериды полностью

Супруга его, Алевтина, пшикала на дядю Олега. Моя тёща молчаливо одобряла. Иногда на выручку приходил тесть:

— Нормальный парень, — он пихал меня в плечо так, что синяк благодарности ощущался потом ещё дня три. — Журналист отчаянный. Акула пера.

Перед самым закатом воздух прогрелся градусов до двадцати, но как только ушло солнце и вспыхнули границы облаков, стало стремительно холодать, будто отрыли дверцу огромного морозильника.

После бани воздух и вовсе казался обжигающе-ледяным. Я устроился на террасе в кресле-качалке, кинул мокрое полотенце на колени и решил сидеть, пока не высохнут последние капли на плечах. Я планировал замерзнуть до костей, чтобы потом как следует растереться, выпить водки и наесться до отвала выдающихся тестевых шашлыков.

Шашлыки готовились тут же. На другом конце террасы над огромным мангалом с трубой нависала ещё более огромная фигура тестя. Падающий из окна свет хулигански высвечивал его полуспущенные трико, из-под которых проглядывала полоска незагорелой кожи.

Тесть нажарил тазик сосисок, но сосиски я не ел: они плевались жиром, когда протыкаешь их вилкой. Теперь он принялся за шашлыки, отгоняя от мангала то Олю, то Катю, про которых говорил «этим хоть сырыми дай, всё сожрут».

Я медленно качался в кресле. Плечи покрылись мурашками. Тесть бросил мне:

— Максим, ты иди, погрейся. Я позову.

Я покачала головой. В дальнем углу террасы позади мангала стоял друг тестя по фамилии Чудин, от которого в темноте остался только сигаретный огонёк, то поднимавшийся вверх, то дрожал где-то внизу. Изредка Чудин заводил какой-нибудь разговор, и казалось, у него были вопросов обо всём, что попадает в его поле зрения.

— Плитку-то в этом году клал? — спрашивал Чудин.

Тесть распрямлялся, глядел на садовую тропу, вытирал ладонью щеки, закуривал вместе с товарищем и отвечал:

— Всё в один раз делали, — он обводил сигаретой двор.

Чудин молча докуривал сигарету, сливался с темнотой, но потом снова появлялся в виде гуляющего огонька и говорил:

— А машина как?

— Бегает, — шмыгал носом тесть. — Панель приборов барахлит, мерцает. На влажность что ли реагирует.

Чудин снова замолкал.

Скоро я промёрз капитально и пошёл поближе к мангалу, от которого шло равномерное тепло. Тесть кивнул на меня:

— Ты, по-моему, посинел уже. Давай, — он откупорил бутылку и налил три полных рюмки. Чудин вышел из темноты:

— Вся баня насмарку, да? — подмигнул он мне.

— Я люблю контрасты, — ответил я.

У Чудина было интересное лицо: в молодости он получил по лбу трубой или чем-то подобным, и теперь верхняя часть его лица была деформирована, глаза разошлись в стороны и были лишены надбровных дуг и самих бровей. Он казался мне похожим на морского обитателя. Видел Чудин лишь одним глазом.

Раньше Чудин был свиреп. Тесть уважал его силу.

Мы выпили.

— Слушай, любитель контрастов, надень вон хоть мою рубаху, — забеспокоился тесть.

В тестевой рубахе было хорошо, хоть она и висела на мне, как парус. От тестевой рубахи тепло пошло внутрь и скоро оно встретилось с теплом, которое шло изнутри, и эти два тепла начали клонить меня в сон. Я снова сел в кресло.

Было приятно смотреть на спокойные движения тестя, слушать редкие вопросы Чудина, видеть жёлтый свет окна и мелькавшие в нём детские рожицы, слышать Олин голос и ждать, когда тесть предложит попробовать шашлык.

— На, — протянул он мне шампур.

Я стащил зубами кусок мяса.

— Блин, — прошипел я, обжигаясь. — Это не шашлык — это шедевр. Уже готов.

Мы кинулись спасать первую порцию, укладывая бормочущие шампуры на металлический поднос. Тесть стукнул костяшкой пальцев в стекло:

— Оль, Кать, забирайте.

Оля выскочила на террасу в плотном халате и потыкала меня пальцем в грудь, словно проверяла готовность:

— Пьяный уже? Не замерз?

— Иди, иди, санинспектор, — тесть вручил ей поднос. — Сами разберёмся.

На террасу пытался прорваться Васька с ватагой таких же дошколят, но тесть сгрёб их и выдворил, как котят.

Он налил ещё по одной.

Мне нравился ритм этого вечера. Мы выпивали, я садился в кресло, тесть жарил новую порцию, люди заходили на террасу и уходили, мелькал сигаретой Чудин, тёк неспешный разговор.

— Ну чё там тебя, не повышают? — спросил тесть.

— Нет, — ответил я.

Меня всё устраивало. Тестю я этого не сказал.

— А у вас сын Ветлугина сейчас хороводит?

— Ага.

Тесть знал Ветлугина-старшего, но вряд ли близко. Он не распространялся на эту тему. Наверное, знал он и Алика.

В углу террасы висели паутины. Когда тесть открывал крышку жаровни, они зажигались туско-розовым, будто нити накаливания.

Около кресла качалки была навалена старая одежда. Я вытащил пахнущий старой шерстью тулуп и укрылся им.

Голова была ясной и пустой. Тесть дожарил последнюю порцию, мы с Чудиным забрали бутылку, ножи, пустой таз, шампуры и ещё какую-то мелочь, и, роняя всё это по пути, зашли в дом.

Кто-то резался в игровую приставку, кто-то сидел в креслах, качая на ноге сразу двоих детей, кто-то сидел за столом. Оля появилась из боковой комнаты, где шушукалась с сестрой Катькой.

Она несла мой телефон:

— На, тебе какой-то Боря уже второй раз звонит.