Читаем Блабериды полностью

Я надел сапоги, дождевик и вышел во двор. Козырек у ворот действительно был сбит; наверное, той дурацкой «Газелью», которую пригонял сосед. Я попытался вернуть козырек на место, но сделал только хуже.

Я пошёл вдоль улицы. Капли шумно били в дождевик. Полиэтилен лип к шее. Как это всё нелепо.

Меня не волнует этот Бестемьянов. Оля никогда не была дурой. Её вообще сложно взять на слабо.

Меня волновало другое, вернее, другой. Но думать о другом не хотелось.

Но ведь механизм уже запущен? Ведь теперь тебе не уйти от мыслей о другом? Что же остается: погрузиться на самое дно и оттолкнуться? Или сопротивляться до последнего?

Меня не пугал Бестемьянов. Я вообще подозревал, что он похож на какого-нибудь шута или хипстера с болтающимися подтяжками, а Олю такие типажи уж точно не трогают. Меня тревожил Савва.

Еще один чёртов фотограф. Савва фотографировал много и довольно успешно: я видел его снимки в местных глянцевых журналах, хотя не знаю, как он их туда пристраивал. У Саввы была дорогая аппаратура, а в его характере чувствовался тот градус максимализма, который заставляет быстро учиться.

Когда мы общались с ним через Олю, Савва специализировался на постановочной съёмке людей. Это было его хобби. Савве позировали женщины. У него было много женских снимков. И Оля показывала мне эти снимки ещё до наших встреч, а я удивлялся, что у неё есть такие отвязанные знакомые и с ними она становится такой отвязанной. Многие снимки были довольно откровенны. Теперь они все куда-то делись.

Деть бы их куда-нибудь из своей памяти. Извлечь пинцетом, как дробину.

Она позировала ему в разных костюмах. Особенно хорошо она получалась в наряде жокея, в узких штанах, стянутых тугими сапогами, в короткой куртке и кепи. Она походила на мальчишку.

Она позировала ему в нижнем белье. Может быть, существовали и более откровенные снимки, почти наверняка существовали, но я об этом не знал, отчего фантазия рисовала худшие варианты.

Этот поезд никогда не достигнет конечной остановки. Поезд ходит по кругу. Можно только дёрнуть стоп-кран и выйти в случайном месте.

Я обогнул квартал и пошёл обратно. Мокрый воздух тёк за воротник. На фонарях набухли жёлтые нимбы. У водостока сидел Вантуз и задумчиво наблюдал за косичкой воды, которая лилась с навеса. Я зашёл в дом.

* * *

После утренней планерки Алик неожиданно пригласил меня в кабинет, который делил теперь с Борисом. Пока мы шли в направлении аквариума, я гадал, ведут ли меня в качестве заложника или гостя. Расстреливать или награждать.

С глазу на глаз мы говорили впервые. Борис, который мелькнул на пороге, отреагировал на жест Алика и куда-то исчез. Сам же Алик взобрался на стол, сдвинув мощным задом бумаги и ноутбук, и предложил мне место на диванчике напротив.

У Алика были выпученные глаза, но когда человек не стесняется внешнего недостатка, недостаток становится частью его харизмы.

До того, как Алик возглавил наше издание, мы знали его лишь как сына Ветлугина-старшего. Как-то он прославился инцидентом, в котором сцепился на дороге с каким-то мотоциклистом и получил от того по щам. Говорили, что Алик туп и диковат.

Ещё говорили, что новая должность для него равносильна ссылке в Сибирь. Что он развалит «Дирижабль-Медиа» за полгода или быстрее.

Но худшие версии не подтвердились. Алик был резковат и самоуверен, но отнюдь не глуп. Он посещал семинары и уделял редакции удивительно много времени. По какой-то причине ему хотелось доказать свою перспективность как медиа-магната.

Мы с Аликом относились к разным мирам, но всё же с самого начала у нас возникло друг к другу некоторое уважение или хотя бы интерес.

Выдержав паузу, Алик начал говорить, но говорил несколько сбивчиво. Из его речи я понял, что он хочет объясниться за повышение Бориса и допустил даже опасную фразу, что считает меня более способным журналистом. Словно поняв оплошность, он тут же добавил, что Борис обладает управленческими навыками.

Я спросил, правда ли Алик планировал уволить кого-то из нас двоих — меня или Бориса? И если да, то почему не уволил, а даже повысил? Он вдруг расхохотался и заявил, что слух о нашем увольнении был лишь «мотивирующим экспериментом».

— Вот если бы ты потёк, уволил бы, — сказал он почти дружески. — Ладно, неважно уже. Я о другом хотел поговорить.

Неожиданно он свернул на тему Филино. Алик спросил, готов ли у меня материал.

В последние месяцы я почти не думал о Филино. Изредка филинский кошмар возникал на заднике сознания, будто включали диапроектор. Нередко подобное случалось перед самым засыпанием. С Филино возвращался страх смерти, страх небытия и страх увидеть свой худший ужас, из которого невозможно выбраться. Ужас, который сядет тебе на грудину и не позволит дышать.

Днём о Филино я почти не вспоминал.

— Не понимаю, в чём проблема, — пытался расшевелить меня Алик. — Почему бросили тему? Бери да пиши. Короче, у меня Алиска из Филино. Точнее, родственницы у неё там жили. Надо делать. Тема бомбическая.

— Ну… Видишь… — начал я, но Алик перебил: