– Как вышло, что нам стукнуло сорок, Крошка Спайс?

Вопрос Дарси вызывает у меня очередной приступ смеха. Мое старое прозвище. Эмма Бурнетт. Эмма Би. Крошка Спайс[15].

– Да уж. Сейчас, кажется, я больше похожа на Бабку Спайс.

– Для престарелой пташки ты еще хоть куда, – подмигивает он мне. – Я рад, что ты решила обратиться ко мне. Я был бы крайне раздосадован, если бы тебя судили за убийство, а весь куш сорвал кто-то другой. – Мне нравится, что саму мысль об этом Дарси находит смехотворной, и может над этим шутить, но улыбка у меня все равно выходит напряженная, и он это замечает. – Слушай, не бери в голову. Я знаю, что это не смешно. Просто иногда меня заносит.

– Нет-нет, так здорово, когда кто-то на твоей стороне.

Мы выезжаем за город. Глядя на мирный пейзаж за окном, я поясняю:

– Я не любила свою мать, это уж точно. Она пугала меня в детстве, и память об этом пугает меня взрослую. Но я не убивала ее. – Мысль, которая не давала мне покоя, наконец, облекается словами: – Почему ты так говорил о Фиби?

– Хотел указать на их лень. – Дарси поворачивается ко мне. – С этого места тебе придется мной руководить.

Я указываю на перекресток:

– Высади меня здесь. Свежий воздух пойдет мне на пользу, и мне нужно подвигаться, не то все тело онемеет.

– Уверена?

Я согласно киваю, и Дарси подъезжает к бордюру.

– Когда получу записи с парковки, я сообщу тебе. И – звони мне в любое время. – На мгновение замявшись, он продолжает: – Рад был снова тебя увидеть. В самом деле рад.

– Только в следующий раз, – говорю я, – давай пересечемся в баре, а не в полицейском участке. Заметано?

– Заметано, – соглашается Дарси, и тут в машине оживает система громкой связи, а на табло возникает имя – Вероника.

По его сконфуженному виду я делаю вывод, что это не деловой звонок, и внезапно с удивлением ощущаю, как у меня засосало под ложечкой. Само собой, у него кто-то есть. Сногсшибательная, стильная, интеллигентная тридцатилетняя женщина.

Выбираясь из машины, я чувствую себя донельзя глупо оттого, что на одну наносекунду позволила себе встрепенуться и возжаждать той жизни, какая у меня могла быть. Я закрываю дверь, машу на прощание рукой и, зафиксировав на лице улыбку, жду, пока он отъедет. Лишь после этого я позволяю себе ссутулиться и вместе со всеми своими синяками и ушибами отправляюсь домой.

<p>33</p>

Я тихонько захожу в дом и, едва переступив порог, скидываю туфли. На столике в прихожей – стопка почты, в основном – счета, полагаю. Это может подождать. Из-под стопки конвертов выглядывает какая-то ксерокопия формата А4. Описание бара, в который Роберт хочет вложиться. Это тоже подождет. Он не может воспользоваться нашими сбережениями, не предоставив обе наши подписи, значит, вложить деньги без моего согласия тоже не сможет. А я не могу себе представить, чтобы я на это согласилась, учитывая, как обстоят дела.

Тихо ступая босыми ногами по деревянному полу, я захожу в кухню, чтобы тут же замереть как вкопанная. У барной стойки мой муж очень крепко обнимает мою сестру.

– Уютненько, – говорю я. Фиби вырывается и немедленно бросается обнимать меня – совсем не в ее стиле. Я вскрикиваю от боли.

– Прости за то, что я наговорила. Я была… не знаю… Я волновалась.

– Прости за пощечину, – неловко отвечаю я. – Это был отвратительный поступок.

Мне и правда жаль. Я слишком устала, чтобы чувствовать что-то помимо сожалений, а это и в самом деле был отвратительный поступок.

– Мне позвонил Роберт, – говорит Фиби. – Он переживал. Мы оба переживали.

Мы. Напрягшись, я отстраняюсь от нее. Это редкое сестринское объятие – не служило ли цели отвлечь мое внимание от них двоих?

– Где Хлоя? – спрашиваю я, и в кухне вновь меняется атмосфера. Двое взрослых, которым вроде как положено любить меня больше всех, сейчас испытывают дискомфорт, а мое собственное раздражение от их близости слишком очевидно.

– Наверху, спит, – выступает вперед Роберт. – Еще не отошла от шока после аварии.

Я достаю из холодильника одну из его бутылок пива, откупориваю и отпиваю большой глоток.

– Не волнуйтесь, с полицией разбирается Дарси. Он может доказать, что я этого не делала.

Будет ли Роберту неприятно от этих слов? Или он успел забыть о том времени, когда наши отношения дали такую трещину, что мы едва не разбежались в разные стороны? Обернувшись, я успеваю заметить, как они с Фиби переглядываются. От их вороватого вида у меня мурашки по коже. Значит, они успели обсудить потенциальную возможность моей вины и не разделяют уверенности Дарси в том, что я ни в чем не виновата.

– Я пойду. – Фиби сгребает в охапку свою сумочку. – Вам нужно отдохнуть.

Я ничего не отвечаю, а Роберт отправляется ее проводить. На кухонном столе вперемежку валяются листы бумаги и темперные краски и разложены на просушку экзерсисы Уилла. Искусство. Вот чем бы хотела заниматься Фиби. Может, если бы она научилась быть менее чопорной, в ее собственных работах было бы больше души. Я разглядываю рисунки. Лодка в море. Лучше, чем Уилл мог бы нарисовать со мной. Проведя так много времени вдали, Фиби явно вновь пытается пролезть в нашу семью.